Banner
Часть 2. Изгнание
This is my site Автор Андрей Мажоров, опубликовано 13.06.2010 – 5:30 пп

«Зачем ты просишь милости у них?

Они в тебе не видят человека,

Который ест, и пьет, и говорит,

И знает боль, и ведает страданье,

Кричит в бою и стонет от любви…»

Санчо дель Косто


СОН  №  2.  ОТЕЦ.

Как страшно, разбитому и седому

Тебе воротиться к отчему дому.

Генрик Ибсен

Марк Иванович увидел самого себя. Удивляясь чистоте воздуха, он брел в зеленоватых майских сумерках по мягкой грунтовой дороге. Ее, как он знал, проторили в свое время совхозные тракторы  и укатали грузовики «ГАЗ-51», пахнущие бензином и разогретой резиной. Надвигался вечер, две пыльные колеи, между которыми и по краям пробивалась первая трава, были пусты. На земле то и дело виднелись следы мазута и машинного масла,  попадались кучки  полураздавленного, уже подсохшего конского навоза – в совхозе держали лошадей. Иногда на обочине появлялась разорванная шина или дырявое, сплющенное ведро, выброшенное за ненадобностью. Это была дорога-трудяга, длиной в километр, она связывала совхоз с маленькой железнодорожной станцией, обсаженной молодыми елками. До нее еще не доставали пронзительно  воющие, лощеные электрички; два раза в сутки на станции, шипя и ухая, останавливались черные паровозы с красными звездами и огромными прожекторами спереди. В ржавого цвета товарных вагонах они привозили кирпичи, технику, мешки с цементом и почтой, книги, фанерные посылки в шпагате и сургучах, красные флаги и транспаранты в клуб, — словом, все то, чем Ленинград, которого местные называли просто «город», снабжал свои окрестные села в середине пятидесятых годов.

Марк Иванович в этом сне был уже очень стар. Он с трудом переставлял опухшие ноги, обутые в громоздкие нелепые ботинки без шнурков, тяжко, с присвистом дышал, часто останавливался передохнуть, выставляя перед собой деревянную палку с красной пластмассовой ручкой. Теплые сумерки сгущались, Марку Ивановичу было жарко, но из-за боязни простудиться он не снимал поношенное  пальто. На его высоком бледном лбу выступили капельки пота, седые космы, торчащие из-под серого берета, были мокры. От старой одежды нехорошо попахивало, но Марк Иванович уже давно перестал обращать внимание на эти мелочи, тем более вокруг не было ни души. Лишь далеко впереди светились редкие огоньки совхозной фермы.  Слева простирались огромные пустынные поля, с которых доносился острый запах свежевспаханной земли и торфа, справа, вдоль дороги, тянулась проволочная изгородь, окаймляющая яблоневые сады. Над их деревьями высоко поднимались странные сооружения, стоящие по краям садов. То были сторожевые вышки, сбитые совхозными плотниками из длинных обструганных бревен. С высотой их размер уменьшался, на самой верхотуре, под навесом, можно было разглядеть смотровую площадку. Сторожа, забиравшиеся туда по прибитым к бревнам лесенкам в урожайное время, видели далеко окрест. Ружья их, по детским воспоминаниям Марка Ивановича, стреляли солью и всегда попадали исключительно в нужное место.

Дорога вела к совхозной конторе – единственному в деревне  «каменному» дому, чудом уцелевшему флигелю  бывшей дворянской усадьбы. Невдалеке от него чернел большой старый парк. Марк Иванович сошел с дороги на узкую тропинку, петляющую среди кустарника, и побрел прямо в парк. Он знал, что слева, за кустами, располагался  вишневый сад, посаженный еще до революции неким местным помещиком, а справа находилась воздвигнутая им же кузница. Парк был разбит на возвышенности, с нее в лес спускалась  довольно крутая дорога, вымощенная булыжником. Когда Марк Иванович вошел в парк, над лесом стала подниматься полная яркая луна. И ему показалось, что он бредет по колено в чудесном голубом дыму. Он знал, что на окраине парка, рядом с вишневым садом стоит старый бревенчатый дом, в одной половине которого живет его, Марка Ивановича, семья, а в другой – какая-то одинокая старушка-богомолка, в комнатах которой всегда было много горящих свечей и икон. Четыре окна их половины выходили в сад, а одно, в торце дома – прямо в парк. И, подходя к дому своего детства, Марк Иванович видел это светящееся в сумерках окно.

Это маленькая комнатка была спальней его родителей. Там стоял большой платяной шкаф сомнительной рыжей расцветки, в зеркале которого Марк Иванович ребенком впервые увидел себя – теплым летним днем, в квадрате ослепительного солнечного света, падавшего из раскрытого окна. Еще там была никелированная кровать, куда его, заболевшего как-то корью, всего в прыщах и зеленке, укладывала с собой мать и читала ему разные детские книжки. Еще там стояли фикус в ведре, а также маленький, в чернильных пятнах, письменный стол, за которым отец, главный агроном этого плодопитомнического совхоза, недавний блестящий выпускник мичуринского института, иногда что-то усердно писал, попыхивая папиросами. Табачный дым, к негодованию матери, висел в воздухе сизыми облаками, и маленький Марк любил пускать в эти облака бумажные самолеты.

Чувствуя, как начинает сдавливать сердце, Марк Иванович обогнул угол дома и тихо подошел к крыльцу. Рядом с ним отдыхал, круто развернув переднее колесо, запыленный мотоцикл «Иж».  Все окна дома были  ярко освещены, из них доносилось радио. Свет из окон падал на дворик и  деревянное крыльцо, поэтому старик сразу увидел на его ступеньках выстроенных в ряд великолепных оловянных солдатиков. То были настоящие солдаты – все, как один, в надежных круглых касках, зеленых гимнастерках, галифе и даже в чуть разношенных сапогах. Некоторые целились стоя, другие – с колена, были даже барабанщик, трубач и знаменосец с правильным красным знаменем. А возглавлял все это воинство боевой генерал на коне, самая большая и тяжелая фигура. Еще на крыльце лежала свежая картонная коробка с такими же, только нарисованными солдатами, и Марк Иванович догадался, что отец, видимо, вернулся из командировки – «из района», привез ему это чудо, что игра еще не закончена, просто мальчика позвали в дом.

Тот час послышался топот детских ног и скрип открываемой двери. Старик поднял голову и увидел мальчика лет пяти, который, словно вкопанный, застыл в дверном проеме, глядя на него широко раскрытыми глазами. Мальчишка  был острижен «под полубокс», то есть был почти лысый, только на лоб свешивалась русая челка. На нем была клетчатая рубашка и короткие штанишки на двух лямках. В руке он держал большой бутерброд с докторской колбасой. Несколько секунд старик и мальчик молча смотрели друг на друга: один – с неизъяснимой печалью, другой – с невыразимым ужасом.

— Ну, здравствуй, дружок, — фальшиво бодрым голосом проговорил старик. Мальчишка вздрогнул, опрометью бросился в сени, споткнулся, упал, гулко стукнувшись коленями о дощатый пол, рванул обшитую драным дерматином внутреннюю дверь, звякнул изнутри крючком, и только потом оттуда  донеслось истошное:

— Ма-а-а-ма!

Марк Иванович понял, что сейчас ему придется объясняться, он даже решил было проснуться, но желание повидать давно умерших родителей было таким острым, что он только уперся своей палкой в землю и стал ждать. Вскоре на занавесках замелькали тени, послышались быстрые уверенные шаги, на крыльце показались отец в белой майке, солдатских галифе, сапогах, с полотенцем на шее, и мать, в синем ситцевом платьице и в переднике, вытирающая тарелку. Они с удивлением осмотрели старика.

— Вам кого, товарищ? – стараясь быть серьезным, спросил отец. Волна нестерпимой нежности обдала Марка Ивановича, губы его задрожали. Родители были невероятно, отчаянно молоды, абсолютно здоровы и физически крепки. Он вспомнил, что совсем недавно оба они играли за институтские волейбольные  сборные. Марк Иванович стянул с головы берет и вытер им лицо.

— Вам нехорошо? – спросила мать, как-то уж очень внимательно глядя в глаза Марку Ивановичу. Кажется, ей показалось, что приехал кто-то из ее многочисленной волжской родни.

— Нет, все нормально, не беспокойтесь, — ответил он с усилием, — Кажется, я заблудился.

— Так вам на станцию, очевидно? – с облегчением спросил отец, пряча за спину круглый садовый нож с толстой деревянной ручкой – единственное свое оружие. Марк Иванович вспомнил, что однажды этим своим ножом отец пытался припугнуть деревенских воров, повадившихся в совхозные сады.  Тогда ему дробью прострелили ноги, две или три дробинки так и остались под кожей, а мать бегала к нему в районную больницу, носила передачи.  Отец любил потом вспоминать об этом приключении.

— Ваня, покажи товарищу, — сказала мать и ушла в дом. На крыльце снова появился давешний мальчишка, опасливо поглядывающий на странного деда.

— Можно прямо через парк, потом направо. Да давайте я вас на мотоцикле подброшу, — отец посмотрел на наручные часы «Победа», — через час как раз паровик подойдет. До города… Или вам в район?

— Нет, —  сказал Марк Иванович. – Не стоит. Сам доберусь. Я здесь просто… изучаю ваши места. От газеты. Парк ваш замечательный.

— Так вы из района? То-то я смотрю – вроде не наш, не местный. А лицо будто знакомо. Я ведь тоже в редакции бываю, там, наверное, и видел. Да вы присядьте, отдохните, — отец дружелюбно махнул рукой в сторону деревянной скамеечки, врытой рядом с крыльцом, и сам первый присел на нее, доставая из кармана галифе пачку папирос и спички. Сложенный садовый нож благополучно утонул в другом кармане.

— Благодарю, — произнес Марк Иванович, тяжело опустившись рядом. Мальчишка сошел на пару ступенек, стал возиться с солдатиками, но оттопыренное ухо его, видел Марк Иванович, как локатор все время смотрело в сторону взрослых.

— Закурите? – отец ловко встряхнул пачку – из нее показалась, как и положено, только одна папироса. Марк Иванович, курильщик со стажем, бросил это вредное дело довольно давно, но во сне, не задумываясь, потянул папиросу из пачки, с удовольствием размял ее и прикусил особым, хорошо известным способом, — чтобы не высыпался табак.

— «Север»! – со значением и одобрением сказал Марк Иванович, просовывая папиросу, держа ее во рту, в сложенные лодочкой руки отца. – Я уж и забыл про такие…

— Лучше, конечно, «Беломор», — авторитетно сказал отец, прикуривая вторым, — да сельмаг у нас, — он замотал рукой, гася спичку, — ничего у них не добьешься, ей-Богу…

Мужчины помолчали, делая первые затяжки. Мальчишка быстро сбегал в дом, вернулся с бумажным самолетом, стал крутиться вокруг них, запуская самолет в табачные облака.

— Водку опять завезли одними маленькими, — продолжил отец тему сельмага, дабы поддержать разговор. – Всю подсобку затарили, даже у прилавка штабеля — мужики ящиками берут. А свадьба? А похороны, не дай Бог? Устроили юмор…

Марк Иванович усмехнулся. Он вспомнил, как молодой агроном Иван Енотов, одержимый  страстным  желанием выполнить план по сбору земляники, уже перезревающей, самолично выставил одной бригаде – ради выхода в воскресенье – ящик «Московской». За что его немедленно вызвали в райком  и объявили выговор  по партийной линии – за «неправильные методы руководства».

— Слышал я, в вашем совхозе недавно случай был – с этими самыми маленькими, — Марк Иванович с хитринкой взглянул на отца. – Но ведь зато на работу все вышли, как один —  в выходной-то, а? И план сделали, и урожай спасли. Ведь верно?

Отец  слегка покраснел.

— Неужели уже и в газете прописали? – смущенно хлопнул он себя по коленям. – Ну что за беда, ей-Богу, — праздник людям сделать? На весь район ославили.

Он еще больше покраснел, вспомнив, как сам бегал за своей семиструнной гитарой и допоздна, сидя на пустых ящиках, распевал с работницами песни.  Ваню Енотова в совхозе любили, «несмотря что начальник».

— А как, — упрямо гнул Марк Иванович, — как узнали-то? Донес, что ли, кто? Видать, не для всех праздник-то получился? Вот и делай людям добро, понимаешь…

Отец промолчал, крепко затягиваясь. Ребенком Марк Иванович, проснувшись однажды ночью, услышал за стенкой бурные объяснения, из которых явствовало, что донос в район настрочила некая Фаинка – из желания насолить молодому агроному, который, будучи женат на первой деревенской красавице, не обращал на нее, Фаинку, ни малейшего мужского внимания.

— Так вы говорите – парк наш изучаете? С какой же целью, позвольте узнать? – деликатно откашлявшись, спросил отец.

— С исторической, — ответил Марк Иванович. – Я – историк. Точнее, краевед. Вот, например, хочу понять, где тут усадьба стояла. Раньше-то дворяне свои дома ставили на самые красивые места. И удобные. Сочетали красоту с пользой.

— Барона Шульца усадьба? Так это не здесь. В нашем доме, по слухам жил его садовник. У нас за стенкой, — отец  доверительно нагнулся к плечу Марка Ивановича, — живет его внучка, старушка уже. Вы с ней поговорите.… А усадьба вся разрушилась, один флигель остался – там сейчас контора.

— Не «разрушилась», а сожжена, — неожиданно для самого себя поправил отца Марк Иванович. – В восемнадцатом году пригнали сюда вагон пьяных матросов, так они тут навели… «революцьонный порядок». Все пожгли к чертовой матери, барона – в расход, теплицы с тропическими культурами зачем-то побили.… А уж в войну доломали окончательно, я нашел в архивах – и свои, и немцы.

Отец растерянно взглянул на странного деда, потом – на мальчишку, открывшего от напряжения рот.

— Простите, то есть как это – «пьяные матросы»? Я что-то не понимаю, — отец с усилием потер лоб.- Была революция. Тяжелое время, военный коммунизм. Продразверстка. Барон, очевидно, саботировал…

— Ничего он не саботировал. Ему в тот год за девяносто было, он вообще уже ничего не понимал. Когда эта матросня явилась, он велел их встретить хлебом-солью. Праздник хотел для селян устроить, как… некоторые, — поучительно говорил Марк Иванович, поглядывая на отца.- А селяне, вместе с этими матросами, его тогда и пожгли. За доброту его, очевидно. А ведь он когда-то их первым в округе на волю отпустил. Механизмы из Англии выписывал. Сады первый начал сажать, здесь ведь уникальный для ленинградской области микроклимат, вам ли не знать. Написал статью в журнал «Садоводство», этот барон-саботажник, что здесь, в доисторические времена, посреди кимберлитового моря, был остров. Даже ракушки раскопал. Большой был прогрессист.

— Дался вам этот праздник, — недоуменно сказал отец. – Вещи абсолютно разные. У меня эта история вообще вышла случайно, просто хотелось, как лучше.

— Это как посмотреть, — заспорил Марк Иванович. – Как нас учит ваш любимый диалектический материализм? О необходимости и случайности? Вы не допускаете, что пройдут какие-нибудь, ну, скажем, семьдесят лет, и правнуки этих самых матросов камня на камне не оставят ни от всепобеждающего учения, ни от социализма, в который вы так свято верите, ни даже от вашего любимого совхоза. Круг замкнется – до следующей, понимаешь, случайной необходимости. А ведь вы вкалываете – ведь вкалываете, да? – как ненормальный, почти без выходных, без праздников, в полях и садах с утра до ночи, ведь верно? А потом еще идете в клуб и готовите на майские праздники концерт художественной самодеятельности! Главный агроном в роли конферансье! С местными трактористами в футбол играете! Так или нет? – победоносно восклицал Марк Иванович.

— Так ведь только так и надо! – горячо отвечал отец, почему-то глядя на маленького Марка. – Ведь надо же работать! И жить полнокровно, весело, быть рядом с людьми. Вместе с людьми. В работе, если ее, конечно, любишь — смысл жизни, надо…  вот именно, «вкалывать». Слово-то…  какое-то, извините, блатное.  И не только для себя работать, между прочим. А как же мы в войну победили? Если бы все задавались вопросом – а для чего, мол, нам это надо? Этот труд по пятнадцать часов? Жизнь полуголодная? Как-то вы, уважаемый, странно рассуждаете, — отец достал еще одну папиросу, вновь предложил закурить Марку Ивановичу. – Ну и потом – перестану я на работу ходить, а этого – тут отец кивнул на мальчишку, давно пристроившегося рядом на скамеечке, — кто кормить будет? Кто его будет лечить, учить? Смешно даже. Кстати, и статью о тунеядстве у нас еще никто не отменял.

— Ну, разве что это, — непонятно пробормотал Марк Иванович. Ему было жаль своего молодого, такого доброго и прямого отца. Тот еще просто не знал о том, что ему предстоит. От него ощутимо веяло силой, жизнелюбием, страстным желанием творчества и движения. Но вся жизнь Марка Ивановича, весь его опыт даже во сне натыкались на неразрешимое противоречие между этими молодыми стремлениями и конечными результатами, причем не только отдельно взятой личной жизни, но и судьбы многомиллионной страны. Возникал мучительный вопрос – а для чего все это было надо? Во имя чего? Кому оказались нужны в итоге все эти жертвы, весь этот вечный, надсадный труд его отца, да и его самого, весь исполинский патриотизм их поколения и беззаветная вера в то, что «владыкой мира будет труд»?

— Вы мне сейчас не поверите, — глядя на Луну, промолвил старик, — но когда вы будете таким же, как я – старым и слабым, а этот мальчик, – тут Марк Иванович перешел на шепот,- превратится в жирного, лысого и весьма ленивого мужчинку, напрочь лишенного ваших предрассудков, вы меня еще не раз вспомните. Слышите? Я просто предупредить вас хочу, пусть и во сне. Вот сейчас, например, год какой?

— Пятьдесят пятый, — машинально ответил отец.

— Кукурузник, стало быть, при власти. Много он вам, агрономам, еще крови попортит. Эта ваша история с маленькими покажется вам легкой шуткой. Пройдет время, и вы откажетесь сеять здесь кукурузу. Причем публично. И вам на бюро райкома влепят второй выговор!

— Кукурузу? В этой климатической зоне? – изумился отец.

— Представьте себе!

— Это бред!

— Нет, не бред!  A партийное указание! И знаете, что тут дальше будет, в совхозе вашем? Чего уж там, семьдесят лет, возьмем поближе. Через пару годков, когда снимут выговоры и начнут объявлять благодарности,  вас заберут в Ленинград, в областное управление сельского хозяйства. Небось, и проговоры уже вели? Вставили, так сказать, в номенклатурный резерв?

— Откуда… Кто вам это сказал? – отец ошеломленно поднялся с места. – Я ведь только сегодня из района.… Вот болтуны, ей-Богу!

— Да уж знаю. Так вот когда вы уедете, назначат сюда директором  одного отставного полковника, который ни в науке вашей, ни в сельском хозяйстве – ни уха, ни рыла! Он вместо ваших садов начнет здесь свинофермы строить. Докажет в городе, что плодовоягодное хозяйство ваше, единственное, кстати, на всю область, не выгодно и не перспективно! А вот свиньи – это да! Это мясо! Продовольственная программа! И загубит все к чертовой матери! И яблони ваши, и свинарники свои! И лес ваш замечательный изведет, пруды, что под горой, высушит. Здесь ведь тончайший экологический механизм природа создала, все взаимосвязано. И Шульц об этом догадался, да и сами вы об этом на каждом партсобрании талдычите. Не так, что ли? Только вот слышать вас никто не желает. А полковника услышат, эти ребята себя показать умеют — какие они креативные, энергичные.… Каких они еще постов достойны! Такие как раз и пробиваются, и ох как высоко! А потом яблоки и землянику везут в Ленинград откуда-нибудь из… талды-курды. Когда они под боком растут. Нормально! Такие начальники и доведут потом страну до всеобщего дефицита и пустых полок… Потом очередную революцию учинят. Чтобы наворованное пристроить. Гайдара-то любите, конечно? Так вот его внучок будет одним из главных, кто  похерит и науку вашу, и весь ваш социализм с вами вместе!

— Ну, хорошо, — упрямо сказал отец. – Допустим, эти ваши чудные пророчества сбудутся. Ну, показали мне этого полковника. Что это такое, кстати, — «креативный»? («Творчески активный», — буркнул Марк Иванович). Ну, видел я этого творца в исполкоме. Так ведь таких – тысячи. И всюду они суются, все хапнуть хотят. Хапнуть – и свалить.

— Ну, а я про что? – вставил Марк Иванович.

— Так что же — прикажете им уступать? Или на чердаке у мамаши спрятаться, как некоторые дезертиры в войну? Которые еще десять лет после боев в подполе сидели – от страха перед собственными земляками? А мамаши им туда еду подавали и парашу за ними выносили! А ведь есть и такие экземпляры, что в мирное время под юбку к бабе залезут и сидят там, преют, жалеют себя, несчастного, оправдывают.  А баба бегает по трем работам, чтобы его, жалкенького, прокормить. Тьфу! Так нельзя, несмотря ни на какой результат, так просто нельзя! Это не по-мужски, это… стыдно!

Марк Иванович теперь разволновался по-настоящему.  Он страстно захотел сказать, что Ленинград снова станет Петербургом, что стройное классическое учение предадут анафеме, что все огромные жертвы строителей нового и справедливого общества окажутся совершенно напрасными,  что молодые механизаторы, с которыми отец по выходным играет в футбол, вскоре практически полностью погибнут из-за хронического алкоголизма, не дожив и до пятидесяти, что хозяйство уже к концу двадцатого века развалится окончательно, а его уникальные земли пойдут под строительство коттеджей для новых русских воров и их прихлебателей, что нашим народом овладеет эпидемия накопительства, а не самые плохие люди со временем превратятся в мерзких жлобов, безжалостно давящих нормальных людей, что  уже через каких-то двадцать лет отец останется совершенно один, потом неизлечимо заболеет, потом…

Но тут неожиданно в кармане Марка Ивановича запел мобильник.

— Да,- сказал он в трубку недовольно.

— Ну, мне тебя еще долго ждать, урод? – раздался в ней громкий и грубый голос.

— В каком это смысле – ждать? – удивился Марк Иванович. – И что это за обращение такое?

— Какие мы нежные.… В общем, короче – хватит отца мучить, понял? И быстро на пристань, мне еще два рейса сегодня. Только тебя и ждем, кровопийца!

— Слушайте,- возмутился Марк Иванович, — прекратите ваши оскорбления. И вообще – вы не туда попали!

— Туда я попал, тормоз. Туда. Давай пошевеливайся, мне еще в гараж надо…

— Да кто вы такой? – закричал Марк Иванович, растерянно оглядываясь вокруг. По ветвям деревьев он увидел, что как-то сразу поднялся сильный ветер, Луна скрылась за тучей, в доме внезапно погасли все огни, а прямо над  ним, отцом и маленьким Марком стали носиться кругами какие-то странные птицы, похожие на ворон, только очень больших.

— А ты не понял еще, мудила? Я — Харон! И в лодке моей осталось еще одно место – как раз для тебя. Я воздух, блин, возить не собираюсь!

В трубке запиликало. Где-то высоко в небе сверкнула молния, на миг озарившая и парк, и дом, и странную картину: отец, отмахивающийся от зловещих птиц круглым садовым ножом, закрывающий собой своего сына – и того, которому едва исполнилось пять лет, и того, который уже давно стал глубоким стариком. Черные хищные птицы все убыстряли свой полет по кругу, снижались все ниже и ниже, и вот уже Марку Ивановичу стало казаться, что это и не птицы даже, а вытянутые человеческие фигуры в развевающихся капюшонах. Старик вдруг начал хватать воздух ртом, выкатывать глаза и валиться набок. Сильная боль пронзила его грудь, он судорожно рванул на себе пальто и вдруг, сам не зная от чего, жалобно, пронзительно и отчаянно закричал:

— Па-а-апа!

… Марк Иванович открыл глаза. По его лицу текли слезы, в груди что-то надрывно саднило. За чуть сереющим окном уже завывали первые троллейбусы, шумели автомобили. Через несколько секунд омерзительно громко, петухом, заклекотал будильник. Надо было вставать на работу. Сон кончился.

ОПЕРАЦИЯ «АРИСТАРХ»

В ком видели прежде печать идиотства,

Считать за нормальных отныне придется…

Генрик Ибсен

У униженного,

У растоптанного,

Оклеветанного,

Ошептанного,

Как заветный

Божий дар,

Остается ответный удар.

Борис Слуцкий

Когда Марка Ивановича назначили  начальником управления, жизнь его окончательно стала строго цикличной и упорядоченной, как и все в природе. Из детских познаний астрономии Енотов знал, что  солнце всходит и заходит в точном соответствии с законами небесной механики, планеты вращаются вокруг Солнца по раз и навсегда установленным орбитам, зимы сменяются веснами, а ночи – днями. Так и Марк Иванович, однажды выбравший для себя довольно однообразный порядок существования, менять его ни в коем случае не собирался. В четком регламенте будней, выходных, отгулов, праздников и отпусков ему было удобно, как в разношенной обуви. Он давно пришел к выводу, что размеренная, тщательно распланированная, пусть монотонная, но ритмичная жизнь была гораздо полезнее для его здоровья и мироощущения, чем существование стихийное, безалаберное – как придется. Он даже осознал как-то, что и неизбежные неприятности, к коим относил и сезонные простуды, легче переносить, если каждый день, несмотря ни на что, вставать в семь пятьдесят утра, начинать рабочий день в девять и заканчивать его в восемнадцать ноль-ноль. Енотов терпеть не мог больничных листов, и вовсе не потому, что приходилось вызывать на дом вечно озлобленную участковую врачиху, а потом часами торчать в нашпигованной микробами районной поликлинике, дабы получить, наконец, синюю бумажку с треугольной печатью – индульгенцию для отдела кадров и бухгалтерии, пережиток социализма. Марк Иванович места себе не находил, если в рабочий день ему приходилось сидеть дома. Тогда и выходные были ему не в радость, ведь ломался некий цикл, рушился график узаконенных событий, что для Енотова было равнозначно нарушению обмена веществ в собственном организме со всеми вытекающими последствиями.

С годами Марк Иванович даже стал находить особую прелесть в ежедневной повторяемости сюжетов, и очень сердился, если по прихоти начальства или из-за чьей-то недобросовестности ему приходилось задерживаться на работе. Или того хуже – приходить в департамент в выходной день, ибо не было для Енотова наказания злее и противнее, чем всяческая сверхурочная работа. Опять же не потому, что Марк Иванович был лентяем или, будем говорить прямо, плохим патриотом своего департамента – просто авралы, неизбежные следствия отвратительной организации труда любого российского учреждения, нарушали привычный ход событий, отчего Енотов впадал в депрессию и тоску. Понятно, что и аванс, и получка, и всякие другие приятные начисления должны были являться обязательно в утвержденные руководством дни, и если этого не происходило, Марк Иванович раскисал, начинал ныть и жаловаться на судьбу, туманно намекая сослуживцам о поисках новой работы. Долгожданные же выплаты денег Енотов скрупулезно фиксировал в своем рабочем ежедневнике, убеждая себя в том, что он еще далеко не самый худший среди друзей и знакомых, что есть еще среди них и те, кто получают куда меньше его, а есть и полные неудачники, пьяницы и босота. Даже когда доходная часть енотовского бюджета была удручающе скромна, он панически боялся любых перемен. Что уж говорить о том патрицианском периоде, когда Марк Иванович возглавил целое управление.

Более того. Даже лютая ненависть, которую он испытывал к метро, физические и нравственные страдания, сопутствующие ежедневным поездкам в общественном транспорте, тоже стали для него своеобразным символом упорядоченности и стабильности. С набором безупречного трудового стажа Енотов приспособился и к этому неотвратимому злу – толкучке, неприятным запахам, регулярному хамству, неизбывной вечерней усталости и свинцовой утренней сонливости, опасности быть обкашлянным и обчиханным. Он даже приучился дремать в вагоне, стоя, как лошадь. Если же перед ним вдруг освобождалось место, он мгновенно опускался на сиденье, с наслаждением закрывал глаза и сквозь прикрытые веки злорадно поглядывал на переминающиеся перед его носом женские сапоги и безнадежно повисшие хозяйственные сумки. Марк Иванович уже давно отучил себя вскакивать, с юношеской готовностью уступить, он артистично делал вид, что смертельно устал и спит беспробудно. «А пошли бы вы все на…» — забываясь на считанные минуты, устало думал он.

Многолетние поездки в метро выработали в Енотове целый комплекс навыков, приучили его занимать наиболее выгодные и относительно безопасные места – в зависимости от времени года или суток. Он всегда проходил в середину вагона и в середину состава, полагая, что если, не дай Бог, случится авария, расплющит либо первый, либо последний вагон. В его руке всегда была газета, которой он умело прикрывался, если рядом, брызгая во все стороны, начинала заходиться в кашле какая-нибудь мятая, нечистая и злобная неудачница. Он знал, например, что на эскалатор легче и быстрее попасть, не вставая тупо за кем-то в затылок, а огибая толпу сбоку, засасываясь в людскую воронку, как песчинка. Он собственными боками изучил пассажиропотоки и знал, что толпа соотечественников может превратиться в дикое стадо за несколько минут, поэтому по утрам старался войти в метро хоть на пять минут, но пораньше, а по вечерам – попозже. Особенно Марк Иванович не любил завершения каникул, когда количество людей в метро увеличивалось раза в три за счет горластых и мосластых учащихся. Енотова жестоко раздражала фраза, которую любят повторять высокомерные начальники – «Мы сюда тоже не на трамвае приехали…», а также песня Андрея Макаревича «Звезды не ездят в метро». Откроем тайну: Марк Иванович уже много лет страстно желал служебного автомобиля, поэтому мучительно завидовал руководителям более высокого ранга или даже коллегам, которым машину выделяли по непонятным соображениям начальства; временами Енотов даже позволял себе остро ненавидеть оное, полагающее, что ни сам Енотов, ни его управление, являющееся, к слову сказать, «затратным», то есть не зарабатывающим деньги, а только обслуживающим бизнес — до такой роскоши еще «не доросли».

Долгое время маршрут Марка Ивановича от дома до работы оставался неизменным, как заезженный виниловый диск; он ходил всегда по одной и той же дороге; через пару лет, однако, такое хождение ему наскучило, он захотел разнообразия и осуществил его, впрочем, введя опять же в некоторую систему. Дело в том, что от проспекта, где находилась станция метрополитена, названная в честь одного пламенного революционера-демократа девятнадцатого века и до сих пор почему-то не переименованная, до енотовского учреждения можно было пешком добраться либо по четырем параллельным улицам, либо по набережной Невы. И Марк Иванович – ради обогащения жизненными впечатлениями и здоровья для – приноровился соотносить эти улицы с определенными днями недели. Скажем, в понедельник, особо остро ненавидимый им, Енотов плелся по улице, начинавшейся прямо от метро – улице самой узкой, деловой и серой. Ее не украшали даже популярный в городе Дворец бракосочетаний и консульство одной мощной европейской державы, возле которой всегда стояла очередь за визами (отличительной чертой улицы-понедельника было, к сожалению, обилие собачьих кучек, особенно по весне, когда начинал сходить грязный городской снег). Во вторник Енотов уже несколько бодрее проходил по улице одного знаменитого классического композитора – здесь уже было пошире, дышалось как-то свободнее, здесь царили важные учреждения, попадались дорогие рестораны и стоял один из факультетов славного петербургского университета.  Трудовая среда, или, по меткому выражению служивого люда, «маленькая пятница», ассоциировалась у Марка Ивановича с улицей, которая, странным образом, сохранила свое древнее название, несмотря на наличие одного мощного военного училища, и Енотов зачастую вдохновлялся видом марширующих в баню розовощеких молодцов в курсантских шинелях («Нет, еще не погибла Россия!», — бодро думал он при их виде).  В четверг наш герой уходил еще дальше, достигал улицы самой длинной и оживленной, почти сплошь заселенной людьми «состоятельными» или «обеспеченными» — здесь высились громады элитного новостроя, поражающего взгляд отделкой и особым «новорусским шиком». Здесь вдоль тротуаров  сплошной чередой стояли припаркованные иномарки совершенно фантастических конструкций и блеска – завистливый Енотов каждую из них воспринимал почти как личное оскорбление, и старался просто не смотреть на эту абсолютно недоступную для него роскошь. Вообще на этой улице Марк Иванович всегда испытывал смятение и нервозность, болезненную смесь страстного желания сменить работу и броситься в какую-нибудь рыночную авантюру с непоколебимой любовью к устойчиво-предсказуемой, кое-как налаженной, бедной, но безопасной житухе. Внутренний голос тут же начинал внушать ему, что стоит только честному Марку Ивановичу пуститься в рыночную авантюру, как его тут же и «посодют». Наконец, в пятницу Енотова выносило на дорогу, самую отдаленную, не на дорогу даже, а на набережную Невы – и здесь, на просторе, его почти всякий раз охватывало успокоение, укрепляемое радостным предвкушением близких выходных. Здесь у Марка Ивановича рождалось так любимое им пятничное настроение, которое нельзя было испортить даже мрачным видом главной городской тюрьмы, черневшей на противоположном берегу. Настроение ему всегда портило только одно – у него не было персонального автомобиля. О чем он и думал страдальчески, шагая по своим улицам-дням.

В свое время, когда в департаменте появились деньги и начальство решило обеспечить своих директоров машинами, хозуправление быстренько составило список, в котором на первом месте само и стояло, причем обеспечен был не только директор AXУ, но и все его заместители и даже начальники отделов (директору, ясен перец, полагалась вальяжная черная «Тойота-Карола», замам – менее престижные, но тоже черные «Тойоты-Камри», начальникам отделов – громыхающие и жесткие под попами родимые «Лады» всевозможных расцветок). Некоторым директорам управлений и начальникам самостоятельных отделов в ранге управлений (не существенных, по мнению AXУ), вышел облом, то есть не досталось ничего. Случился скандал, список этот, по требованию обделенных, — несколько раз меняли, таскали к начальству, выходили от него с красными пятнами на лицах, в итоге развели просто безобразную склоку с письмами «наверх», некоторые, особо отчаянные, грозились сообщить вообще «куда следует»; наконец, в дело вмешался московский офис, набил «бубну» руководству за мягкотелость и сам все поделил.

К великому разочарованию Марка Ивановича, его управление – единственное! — в окончательный вариант так и не попало. Нельзя сказать, что Енотов очень обиделся, хотя, конечно, осадок остался. Недоумение и раздражение Марка Ивановича вызвала даже не пойманная за хвост птица-удача, а явный и злостный служебный непорядок – если автомобиль как важнейший служебный атрибут характеризовал должность, то он обязательно должен был быть и у Енотова. Получалось, что он стал каким-то ненастоящим, неполноценным директором управления. Протерзавшись  месяц, Марк Иванович произвел разведку и убедился, что вожделенное авто (пусть даже и пресловутая «Лада»!) в качестве неприкосновенного запаса, предназначенного, очевидно, для каких-то неведомых стратегических целей, благополучно торчит в гараже. Это открытие  еще больше усилило беспокойство Енотова. В лучшем случае это могло означать, что про Марка Ивановича впопыхах забыли, в худшем… Но мысль сия была столь ужасна, столь невозможна и дика, что Енотов поначалу просто отмел ее, чтобы не нервничать.  Между тем со временем психологический дискомфорт нарастал и, бродя по своим улицам-дням, Марк Иванович теперь все больше смотрел под ноги, занятый одной-единственной тревожной мыслью – почему его оставили без автомобиля? Социальный статус Енотова был уязвлен; авторитет в управлении пошатнулся; устрашенный непонятной опалой, Марк Иванович, по искрометному чиновничьему выражению, стал «дергаться», допускать ошибки и небрежности, принялся даже покрикивать на подчиненных, чем снискал лишь ответное презрение и дальнейшее ощутимое снижение производительности труда. Тревога его вскоре приняла характер натуральной паники, особенно после выражения высочайшего неудовольствия итогами работы енотовского управления за последний квартал.

И тогда Марк Иванович впервые за много лет решился возвысить голос, пойдя, впрочем, как обычно, по линии наименьшего сопротивления. Он начал бомбить начальника хозяйственного управления так называемыми «служебками», то есть служебными записками, в коих унизительно ссылался на острую трудовую необходимость, профессиональную «самость» его, Марка Ивановича, должности; дошел до того, что письменно поклялся (правда, в сугубо канцелярском стиле), что оный автомобиль будет использоваться исключительно в служебных целях, даже по выходным и праздникам и – страшно сказать! – в очередных оплачиваемых отпусках, дабы неусыпное руководство могло вызвать Марка Ивановича на любимую работу в любое время дня и ночи. А некоторые упущения, имевшие место в последнем квартале, как раз и проистекли по причине отсутствия столь необходимого для управления автомобиля. Начальник хоздепартамента покорно принимал енотовские прошения, но всякий раз при этом картинно вздымал брови и глаза к потолку, давая понять о необходимости главной директивной резолюции в правом верхнем углу бумаги.

Об этом Марк Иванович и сам знал. Он был аппаратчиком со стажем, и давно догадался, что при всех социализмах-капитализмах снабжение подчиненных ценной атрибутикой был, есть и будет не зафиксированный ни в одном внутреннем Регламенте и даже в новейшем Трудовом кодексе эффективный метод правления. Искушенное начальство таким образом добивалось двойного результата: с одной стороны, давало понять подчиненному, что им не совсем довольны (опальный чиновник начинал крутиться усерднее, дабы обезопасить свое существование и стяжать поощрение), с другой – порождал в среде подневольных атмосферу соперничества (одному дал, другому – нет), что только укрепляло принцип «разделяй и властвуй», облегчая руководящий процесс.

Все это Марк Иванович умом-то понимал, как осознавал и то печальное обстоятельство, что, выбивая машину, ему самому надо было идти на прием к боссу. А это уже было Поступком, требовавшим не только изменения привычного уклада и распорядка, но воли, мужества и известной доли безрассудства. Кроме того, Енотов из личных наблюдений и литературы знал, что техническими и разными иными материальными милостями в полной мере может быть осыпан только человек, абсолютно преданный не по должности, а по жизни, на практике не раз доказавший лояльность и беззаветность, тот, которого никогда не коснется плохо осмысляемое начальническое «ну, не нравишься ты мне!». В реальности все это означало только одно: следовало отдать руководству всю свою жизнь без остатка, а собственное «Я» навеки засунуть в самый дальний ящик служебного стола, да еще закрыть его на ключ, а ключ тот потерять; надо было до молекулы раствориться в личности шефа, по выражению глаз, по изгибам губ, по тональности первых фраз научиться угадывать его желания, своевременно распознавать смену настроения, улавливать тончайшие нюансы его взаимоотношений с другими начальниками, женами и любовницами; геройски терпеть обиды и незаслуженные попреки; читать в мыслях; боготворить идеи; сюсюкать при случае с детками и изо всех возможных сил не вызывать раздражения у законной супруги и не менее законной любовницы, а то и нескольких; нестись впереди всех с букетом в день рождения; хихикать над плоскими шутками; доносить на тех, кого шеф считал личными врагами…

И все это, и еще очень многое следовало уметь Марку Ивановичу для того лишь, чтобы однажды получить в законное пользование гордость отечественного автопрома, автомобиль «Лада», и избавиться от служебного комплекса неполноценности. На обдумывание предстоящих шагов, многочасовые терзания и сомнения у нашего героя ушли еще три или четыре месяца. И не потому, что для осуществления всего этого Марк Иванович был внутренне не готов. Нет! Набором необходимых качеств, перечисленных выше, он обладал в достатке, собственную совесть умел и уговорить, и усыпить. Он опять приходил к печальной необходимости перенастройки всей своей жизненной системы, ибо в этом случае сверхурочной работе следовало только радоваться, поскольку истовое служение не знает ни выходных, ни праздников.

Именно это удерживало Марка Ивановича от похода к Самому. А вовсе не тот бред, который он нес подруге Нинке, подвыпив по субботам – мол, «профессионализм исполнителя должен стоять выше принципа личной преданности» и «если руководитель этого не понимает, тем хуже руководителю». На все это умненькая Нинка – бухгалтер из его управления – только морщилась и просила Енотова «орать потише». Тем не менее,  дни шли за днями, месяцы за месяцами, а Марк Иванович – единственный из директоров департамента – оставался без служебного автомобиля. Мало того, воспоследовало еще одно унизительное решение: по многочисленным просьбам служивых, начальство организовало для чиновного люда, «офисного планктона», ежевечерний автобусный подвоз до ближайшей станции метро. Марк Иванович тоже был вынужден ездить на этом «подкидыше», ибо в конце дня уставал и вечерами не желал ходить по улицам-дням. Поэтому теперь, поджидая транспорт, Енотов всякий раз наблюдал целый ряд травмирующих душу картин, а именно: других директоров, деланно озабоченных, косолапо вываливающихся из дверей департамента и при этом вызывающих по служебным мобильникам служебные же «Тойоты».

Раздражение и желчеразлитие у Марка Ивановича вызывалось еще и тем обстоятельством,  что чем старше он становился, тем больше в департаменте появлялось молоденьких мальчиков в безупречных костюмах, с оксфордским английским, с утонченными манерами и искрометным юмором. На глазах у Марка Ивановича, смиренно ждавшего «подкидыша» до метро, они небрежно распахивали дверцы своих иномарок для юных сотрудниц енотовского управления, которые, как птички, впархивали в бархатные покои «мерседесов» и «опелей», да еще, ехидно хихикая, делали ручкой своему непосредственному начальнику. После чего невыносимо долго пристегивались ремнями безопасности, охорашивались перед зеркальцем и несли всякий глупый вздор, хохоча и поглядывая на Марка Ивановича, истуканом торчащего на ступенях парадного крыльца с вечным пузатым портфелем в руке. На несносно малой скорости иномарки мальчишек затем горделиво проплывали мимо господина Енотова, и почти всегда их наглые водители прижимали к торчащим красным ушам мобильники новейших марок. Особенно раздражали Марка Ивановича девицы из отдела Аристарха Петровича Ворсонофьева, которых тот распустил, разбаловал, разнюнькал и, кажется, даже поощрял к недопустимым и глупым шуткам.

Долго еще терпел Марк Иванович сию унизительную мизансцену, визит к шефу раз десять намечал и откладывал, как это часто бывает перед походом к стоматологу; один случай привел его, наконец, к решительному разговору, имевшему, впрочем, совершенно неожиданные последствия.

Но прежде надо заметить, что в бюджетные наши конторы с их похоронными окладами идут либо одуревшие от домашней скуки жены обеспеченных деляг, либо свежеиспеченные выпускницы высших учебных заведений, чаще всего молоденькие девушки – на пару лет до замужества и «декретных».  Вот и отдел Ворсонофьева состоял преимущественно из молодых задорных созданий, смешливых и беззаботных, легко переносивших чиновничью рутину, копеечные зарплаты, шизофрению неписанных правил и приоритетов. Аристарх Петрович, бывший преподаватель вуза, как раз и набирал  прежде всего своих студенток – с ними ему было и легко, и весело. Они понимали его с полуслова, в работе все ладилось, все оставались друг другом довольны. И все бы ничего, но только «ворсонофьевские девки», по мнению Енотова, часто переходили грань дозволенного, поскольку особый юмор у них вызывали разные аппаратные реликты, вроде самого Марка Ивановича. Они, например, откровенно смеялись над пещерным чинопочитанием и преклонением перед нафталиновыми традициям, типа обязательного весеннего субботника или учения по гражданской обороне. Нет, они, естественно, являлись на все эти мероприятия, но всякий раз сопровождали их неуместными шуточками и дурацким хихиканьем. Енотов все это до поры терпел, поскольку отдел план выполнял и вообще был на хорошем счету. Но «кавээновские» выходки все продолжались, а одна из них дошла даже до начальства. А было вот как.

Однажды Марк Иванович обнаружил, что у шефа на столе в подставке стоит фотография Самого Большого Босса по их московскому ведомству. Енотов задумался, и, поскольку к тому времени он уже почти созрел для безоговорочного  отдания себя руководству ради получения автомобиля, то, слегка, впрочем, краснея, развил идею – водрузил на собственном столе тоже фотографию, но только уже своего собственного шефа – как раз между перекидным календарем и стаканом для карандашей. Бывалый департаментский люд, заходивший к Енотову по разным делам, поначалу криво, с намеками, улыбался, но потом многие призадумались, и цветные портреты шефа, один лучше другого, вдруг стали появляться на других важных столах, аккурат рядом с карточками любимых жен и деток. Новая мода, будем говорить откровенно, была в целом воспринята с пониманием, только ворсонофьевский отдел, немедленно уловив веяние, долго хихикал по углам, а потом учинил карикатуру: в одно прекрасное утро подставки теперь уже с фотографией Аристарха Петровича Ворсонофьева и даже самого Марка Ивановича Енотова появились сразу на всех столах его развеселых подчиненных.

Енотов понял иронию, расстроился и тут же, в присутствии улыбающегося поначалу Ворсонофьева, учинил суетливый разнос, во время которого напористо говорил что-то об авторитете руководителя, который надо поддерживать, о том, что имидж любой организации – это имидж ее Первого лица, о том, какой это, в принципе, замечательный человек, которому тоже нелегко, знаете ли, и кто тут вообще упоминает про какой-то там «культ» (хотя слово «культ» ворсонофьевские по малолетству понимали мало и вовсе не произносили). Короче, несанкционированные фотки со столов убрать, а заодно поснимать со стен нефирменные календари и разных там «Хулио» (речь шла о  портретах красивого испанского певца Хулио Иглессиаса, вывешенных над некоторыми столами); и что если уж кого и вешать, то не Хулио, а нашего дорого шефа, который нам, между прочим, деньги платит (сдержанный смешок), а то этими своими Хулио вы меня места лишите, вот пусть тогда вам Хулио и платит, да-да, и нечего смеяться.  С бедным амиго вышел, конечно, перебор, поскольку в конце пламенной речи ворсонофьевский отдел впал в натуральный экстаз; некоторые зажимали рты руками и пучили глаза, чтобы не рассмеяться, а иные, совсем уже нахальные, делали вид, что ищут под столом упавшие ручки и оттуда прыскали, придя уже в полное изнеможение. Аристарх же, гад, пятая колонна, сидел совершенно невозмутимо и отмалчивался.

Как это часто бывает, слухи об этих и других художествах ворсонофьевского отдела достигли самой большой приемной, и однажды утром последовал строгий вызов «на ковер». Вот тут-то Марк Иванович и решился просить о машине – мол, двум смертям не бывать, одной не миновать – все равно к шефу идти. Более неподходящего случая и выдумать-то было трудно, но бедный Енотов со своим комплексом и страхами дошел уже до такой стадии, когда отказывала не только логика, но и чувство самосохранения.

В приемной шефа, трепеща, он появился за пять минут до назначенного времени и тут же узнал, что у начальства – экстренное совещание с заместителями. «Но вам велено ждать», — официальным и загадочным вместе голосом сказала обычно приветливая с Енотовым секретарша Марина. Марк Иванович вздохнул и пристроился на стульчике у стены. Приемная постепенно наполнялась. Пришел начальник канцелярии с пухлой папкой писем и документов, привычно занял ближайшее к двери шефа кресло, юмористически поглядывая на загрустившего Енотова. Спустя пять минут забежал пресс-секретарь с пачкой свежих газет, походил по приемной кошачьим шагом, отпустил Марине комплимент, а начальнику канцелярии рассказал анекдот, вяло протянул «Да-а, это надолго», включил телевизор, заставив всех присутствующих просмотреть утренние новости с его комментариями, и незаметно исчез. Тут же в приемной возник главный бухгалтер, сердито всех осмотрел, пожевал губами и обронил секретарше: «Доложите…».  Мариночка послушно соединилась, посуровев, отнеслась к главбуху: «Пожалуйста, заходите…». Марк Иванович пригорюнился. Через полчаса приемная наполнилась ровным гудением голосов, приглушенными смешками, трелями телефонных аппаратов – с десяток разнокалиберных начальников, все со своими делами и проблемами, пытались «пробиться» к шефу. Марк Иванович совсем расстроился, по должности он был здесь самой слабой фигурой, да его никто особо и не замечал. Перспектива быстро попасть к шефу таяла на глазах.

Часа через два двери кабинета распахнулись и оттуда повалили распаренные, возбужденные замы, продолжая на ходу о чем-то оживленно дискутировать; Мариночка, выждав паузу, быстро назвала в селектор всех, кто оставался в приемной. Про Енотова опять забыли. Первыми заветная дверь поглотила одного за другим директоров бизнес-подразделений – по старшинству, потом без всякой очереди, даже не глядя по сторонам, к шефу быстро прошла директор управления по работе с кадрами (или, как шутили в департаменте, «по борьбе с кадрами»). После нее, повинуясь селекторному неразборчивому лаю, Мариночка по телефону вызвала начальника охраны и директора административно-хозяйственного управления – у шефа опять случилось очередное импровизированное совещание, из-за дверей стали доноситься повышенные тона. «Пойду я, пожалуй…», неуверенно сказал Марк Иванович. Марина, тоже неуверенно, пожала плечами: «У него еще иностранцы сегодня…». Но едва Енотов, разминая затекшие ноги, добрался до своего кабинета, как  тут же раздался звонок местной связи и в трубке прогремело начальническое: «А что это вы все время уходите? Пятнадцать минут не подождать, что ли? Все великими стали! Прямо вождизм какой-то!». Марк Иванович так растерялся, что не смог возразить, по крайней мере, по двум наездам: «все время уходить» у него не получалось по причине крайне редких личных посещений шефа, да если они и бывали прежде, то всегда проходили в срок и без осложнений; в приемной без толку он проторчал не пятнадцать минут, а не менее трех часов. Очень обидным тишайшему Марку Ивановичу показался и эпитет «великий», а также нелепое обвинение в «вождизме». Собравшись, наконец, с духом, он решил было пуститься в дискуссию, но внутренний голос, как всегда, подпустил дрожащий шепоток: «Да не лезь ты, бессмысленно, он уже закусил удила и ты никогда ничего не докажешь, только хуже сделаешь…». «Сейчас же вернусь, извините», подобострастно проговорил он в трубку, которая тут же ответила раздраженными короткими гудками.

Дело принимало дурной оборот, догадался Марк Иванович. Про него, оказывается, никто и не забывал; он был, похоже, подвергнут одному из самых распространенных в государевых палатах наказанию – многочасовому унизительному сидению в приемной. Его просто «выдерживали», лишний раз напоминали о его ничтожности, зависимости, глупости и убогости. Вновь направляясь в приемную, Марк Иванович заподозрил интригу куда более серьезную, чем просто разборки по поводу настольных портретов. «Очень недоволен…», шепнула Марина, округлив глаза. «Так ведь я того… три часа… сказали бы, сколько ждать…», жалко забормотал Енотов, на что Марина ничего не сказала, только ткнула пальчиком в селектор: «Енотов в приемной». «Пусть подождет», каркнул    селектор. Опять потянулись часы тоскливого ожидания.

Пришли говорливые итальянцы, наполнили приемную запахами дорогих духов и сигарет, через час долго прощались на пороге с сияющим, как солнце, шефом. Марка Ивановича даже взглядом не удостоили. Опять пришел, со вторым докладом за день, начальник канцелярии, опять юмористически оглядел сгорбленного Енотова. Проскочили два заведующих отделами с помертвевшими лицами, вышли просветленные, на Енотова даже не посмотрели. Явились три важных господина в дорогих костюмах, вежливо поздоровались с вконец оробевшим Енотовым, чинно вступили в шефские апартаменты. Через минуту Марина понесла туда кофе, и Марк Иванович ощутил лютый голод.

Когда за окном засинели сумерки, Енотову было уже все равно. В шестом часу в приемной остались только он да Мариночка, обсуждавшая с подругой по телефону достоинства нового лака для волос и прочую ерунду. Под ее ровный говорок, прерываемый периодически возгласом «Да ты что! Ну, рассказывай!» Енотов даже задремал, и очнулся только от сердитого: «Проходите же, вас ждут!» Марк Иванович вскочил, подобрался, провел взмокшей ладонью по волосам и юркнул, наконец, в заветную дверь.

В кабинете шефа было душно, пахло носками и кофе. Босс утомленно развалился за столом, заваленном бумагами. Он был без пиджака. Марк Иванович, не решаясь сесть, замер в отдалении. Шеф молчал, разглядывая Енотова, будто видел того в первый раз. «Что ж это ты, Марк Иванович», начал он, наконец, расслабленно, «что ж ты девок-то своих распустил?» Енотов приложил руку к груди, порываясь что-то возразить, но шеф уже морщился: «Да знаю я, что ты скажешь… У нас ведь не детский сад. И не КВН, прости, Господи. Не ожидал от тебя…» И вновь замолчал, вглядываясь в Марка Ивановича каким-то странным, словно бы оценивающим взглядом. «Меры приняты», заторопился Енотов, «проведено совещание. Всем строго указано, зачинщики и заведующий отделом будут депримированы.» «Это же идеологическая ошибка!» — словно не слыша Енотова, продолжал шеф. «Политически неграмотно! Да и… неэтично. Между прочим, дошло  до Москвы». При последних словах шеф покосился на портрет Самого Большого Босса по их московскому ведомству. Марк Иванович совсем оробел – крыть было нечем.

Замолчав, шеф взял в руки бумагу и стал внимательно читать, словно бы никакого Енотова в кабинете и не было. Енотов почтительно съежился поодаль, ожидая грома небесного и решив просто все перетерпеть. «Аристарх – сволочь, а об автомобиле лучше и не заикаться», нашептывал дрожащий внутренний голос. Все сказанное могло бы стать приговором, если бы не странный тон шефа – негромкий и явно чего-то выжидающий. Марк Иванович – само раскаяние – смиренно стоял, поглядывая, как школьник, на развешанные по стенам пейзажи и портреты. Здесь были виды среднерусской полосы и руководители государства. Пауза затянулась, Марк Иванович деликатно кашлянул, переминаясь с ноги на ногу. Шеф отложил бумагу и опять как-то странно, задумчиво и, словно бы примериваясь к чему-то, оглядел Енотова. «Ну, а как ты… вообще?» «Да нормально», недоуменно  ответствовал Марк Иванович, начиная, впрочем, догадываться, что гроза миновала, и вызвали его совсем не за этим. «Может, вопросы, какие есть? Может, чего-то не хватает? Ты говори, не стесняйся. А то на планерках все молчишь, как рыба, пока другие поют, какие они хорошие». Енотов почувствовал, что наступает решающий момент. «Рано!» — рявкнул внутренний голос — «Терпи, пусть он главное скажет».

Шеф встал, со вкусом потянулся, молча прошелся по кабинету, посмотрел в окно на сгущающиеся сумерки. Марк Иванович, как подсолнух за солнцем, поворачивался вслед за его перемещениями. «Как его бишь… Ворсонофьева твоего… Аристарх! Ну и имечко… Ведь это он девок-то распустил, а ты его защищаешь». Последние слова шеф произнес резко, помотав головой. Марк Иванович опять приложил руку к груди, порываясь возразить, но шеф вдруг быстро  повернулся и стремительно вернулся к столу. «Нехорошо… Хулиганки какие-то! И ведь не в первый раз. Вон, на Восьмое марта – все люди, как люди, а ворсонофьевским этим все лишь бы… смехуечки». Енотов покраснел, вспомнив, как поздравляя женщин на департаментском корпоративе, шеф расчувствовался и акапелла исполнил в микрофон песню «Потому что нельзя быть красивой такой…» Честно сказать, здоров был тот медведь, который прошелся по его уху, да и с голосом, будем говорить прямо, получилось полное  ку-ка-ре-ку. Но шеф, проявляя прямо-таки пролетарскую волю, добросовестно домучил песню до последней строчки, зрелая женская часть департамента прослушала все это с долженствующим умилением и восторгом, прижимая к груди подаренные тюльпаны, а эти, ворсонофьевские, опять глаза пучили и под столы лезли. «По коридору несутся, даже не здороваются. Его, Аристарха твоего, воспитание. Набрал, понимаешь, студенток своих… небось и подтрахивает их  втихаря, а?» Шеф опять сделал странную паузу. Енотов  захотел возразить, в словах шефа чувствовался явный перебор, но, в который уже раз за встречу наткнулся на стальной, тяжелый взгляд.  «Квартал ты опять же из-за него завалил. Да не оправдывайся ты, что ты все поперек вскидываешься. Слушай, что я тебе говорю… Говорят, тебе сам Пал Палыч про него звонил?»

Марк Иванович впал в состояние столбняка. «Пал Палычем» был Самый Большой Босс по их московскому ведомству, чей портрет  стоял на столе у шефа. У Пал Палыча таких енотовых по стране было тысяч пять, и его звонок Марку Ивановичу можно было бы сравнить со звонком Сталина какому-нибудь лейтенанту на туркестанскую заставу. Енотов, оправившись, не нашел ничего лучше, как захихикать: «А, понимаю. Это шутка такая!». Шеф даже не улыбнулся, нервно ткнул пальцем в селектор: «Два кофе принеси… Будешь кофе?» спросил он Енотова. Тот сглотнул и кивнул. «Вот оно!» — радостно екнуло в груди, «теперь давай, пока она кофе варит…»

— Виноват, — осторожно промолвил Марк Иванович и, повинуясь небрежному жесту шефа, присел на краешек отодвинутого кем-то стула. – Вы давеча спрашивали про управление наше… мол, не хватает ли чего…» «Ну-ну!» — как-то даже обрадовано поддержал шеф. «Так вот нам бы машинку… самую простую. А то как-то странно… есть у всех, а у нас…э-э…  нет. А вдруг я срочно понадобился? Вот вызвали вы меня, например, в воскресенье вечером… метро закрыто, в такси не содют…» Енотов глупо хихикнул.  Шеф посмотрел на него, как на идиота, однако промолчал, затем почесал подбородок  и вновь нажал кнопку селектора:

— Марина, дай мне хозяйственное. Как никого нет? Ну и что, что полседьмого? Работнички… Ладно, запиши там себе: с утра чтоб прикрепили к Енотову автомобиль с водителем. Тот самый, резервный…

— Ох, спасибо, вот это обрадовали так обрадовали! – воскликнул просиявший Марк Иванович, испытавший мгновенную и такую острую радость, какую еще никогда в жизни не испытывал. Его не только не увольняли, но даже и поощряли несказанно, стало быть, на него надеялись и вводили в некий круг посвященных! От одной этой мысли голова пошла кругом, однако напряженный голос  шефа вернул Енотова к реальности:

— Стало быть, Пал Палыч не звонил? Что ж, и  Иван Петрович не проявлялся?

— Да не звонил мне никто! – искренне и даже несколько фрондерски вскричал Марк Иванович. – И не писал! На что я им сдался, московским, сами-то подумайте…я же мелкая сошка…

Марина внесла поднос с двумя чашечками горячего и ароматного кофе, сахарницей и сливками. Шеф подождал, пока она расставит все это на столе и покинет кабинет.

— Ну вот, а мне Пал Палыч звонил, — вдруг сказал шеф с нажимом на слово «мне» и исподлобья посмотрел на Енотова.- И говорил не про кого-нибудь, а про Ворсонофьева твоего.  Мол, слабый работник и руководитель… слишком мягкий, нетребовательный.  Ему ведь к шестидесяти уже? (Марк Иванович кивнул, хотя до пенсии Ворсонофьеву оставалось еще лет пять). Ну, вот видишь… Да и какой-то тяжелый он… неповоротливый. Ходит тут с пузом своим. Словом, подумай, Марк Иванович, о ротации…

— Виноват, — осторожно вставил Енотов. – Аристарх, хоть и… как бы это помягче… в возрасте уже, но дело свое добре знает, как в кино говорят… Одни поощрения у него, грамоты и благодарности, опять же связи в бизнесе, опыт…

— Не понимаешь ты меня! – досадливо воскликнул шеф. – Ну что – связи, связи… Это дело наживное. Не тянет он, вот и все, что ты меня успокаиваешь… Не везет! И тебя тем самым, заметь, подставляет.

Марк  Иванович вытянул шею…

— Да я не про то, шеф. Задача-то понятна, чего уж там. Надо – уволим. Я про то, что у нас ведь как водится, если по правилам– сначала предупреждение, потом выговор, потом – второй, тогда только и выгонишь. А к нему даже и придраться не за что – хоть бы рюмку на работе выпил или там… с девками чего-как… Да и это – не грех ведь. Что ни ревизия – все чисто у него, как у девочки. И с планом, честно говоря, не из-за него вышло. Молотит он, как конь молодой, есть у нас деятели, куда хуже… Отдел, что бы кто не говорил, он в свое время на ноги поставил. А что девки безбашенные – так за это не уволишь.

— Ну ты мне про Трудовой кодекс еще начни тут, — рассердился шеф. – Я и без тебя его помню. А ты на что? Ты, начальник управления? Видать, ни хрена ты не понял! Я, понимаешь, к тебе с добром, а ты… Проблему надо решить! Тогда ты начальник. Все, на Аристархе поставили крест. И на самом верху.  А так… Смотри, ты у нас, будем прямо говорить, тоже уже не мальчик!

— Виноват, — взмолился Марк Иванович. – Все сделаю, как вы сказали, хоть это и задача тяжелейшая. Больно он опытный. («Ну, ты опять», шеф шлепнул ладонью по столу.). Ну, нет, я что —  раз надо, значит, надо.

— То-то, —  шеф попил из чашки. – «Тяжелейшая»… А я легкие задачи и не ставлю. Поможем, не дрейфь. Но все надо сделать чисто, чтоб комар.…  И еще… Ну, я надеюсь, ты секреты держать умеешь? (Марк Иванович сглотнул). И это – главное. Есть у Пал Палыча  племянница, только что закончила вуз. Замуж вышла, между прочим, за питерца. Отличная молодая специалистка! Как раз ворсонофьевское направление. Вот бы и взять ее на место Аристарха твоего!  Смекаешь?

— Смекаю, — прошептал Енотов.

— Ну, раз смекаешь, берись за дело. Только не затягивай. Месяца тебе хватит?

— Постараюсь, — еще тише сказал Марк Иванович.

— Ну, все тогда на сегодня, — довольно сказал шеф и Енотов, поклонившись, вышел из кабинета.

… В свое время Марк Иванович всерьез увлекался историей и философией. А когда судьба сподобила его на руководящую работу, Енотов, будучи человеком не очень решительным и совсем не мужественным, попробовал применить полученные знания на практике. Теоретиков с их заумными книгами было хоть  пруд пруди, с практиками, за исключением незабвенных классиков марксизма-ленинизма  — похуже. Но и те, борясь  за счастье народное, рекомендовали вещи глобальные, не очень-то  заботясь о повседневной рутине. Енотову же были крайне нужны правила практические и приземленные, помогающие в неусыпной «борьбе с кадрами».  Лишь идеи одного древнего деятеля показались Марку Ивановичу созвучным его собственным, Енотова, взглядам. И советы его, совсем вроде бы не глупые, вполне сопрягались с окружающей Марка Ивановича действительностью и его собственными представлениями. Мыслителем этим оказался знаменитый флорентинец Николо Макиавелли. Марк Иванович, читая бессмертные строки этого незабвенного негодяя, даже завел тетрадочку для его великих изречений и всегда держал ее на своем рабочем столе. «Необходимо заведомо всех людей считать злыми и предполагать, что они всегда проявят злобность своей души, едва им представится удобный случай». Эту фразу Енотов подчеркнул красным карандашом и сделал основой всей своей службы. «Человек, которого лишают какой-либо выгоды, никогда не забывает этого» — поучал первый профессиональный пиарщик, и Марк Иванович всегда учитывал сей постулат при распределении премий и благ. «Лучше жестокость, чем милосердие: от наказаний и расправ страдают отдельные лица, милосердие же ведет к беспорядку, от которого страдает все население» — Енотов, восхищаясь великим умом, предшествовавшим диктаторам новейшей истории, усердно тщился применить оную доктрину  в отдельно взятом своем управлении. Одно только изречение приводило Марка Ивановича в некоторое замешательство, ибо буквально исполнено быть не могло: «Лучше убивать, чем грозить, — грозя, создаешь и предупреждаешь врага, убивая – отделываешься от врага окончательно». Поколебавшись и сделав сноску на тяжелое феодальное прошлое, Енотов решился слово «убивать» понимать не формально, а как бы гиперболически – «убивать», стало быть, морально, то есть – словом. Вооружившись набором такого рода рекомендаций, Енотов и взялся на следующий же день за исполнение весьма щепетильного поручения.

Был составлен тайный план, предусматривающий изгнание ничего не подозревающего Аристарха ровно через месяц. План включал в себя комплекс ударов по опальному руководителю, как формальных (ревизионная проверка с последующим заслушиванием на заседании правления), так и неформальных,  призванных породить в Аристархе неуверенность и чувство служебной неполноценности.  При этом, не давая противнику опомнится и хорошо подготовиться к отчету, полагалось хорошенько нагрузить его, и без того перегруженного, разными дополнительными поручениями. Одновременно усиливался контроль за исполнением оных, тщательно фиксировались любые задержки и, как стало модно говорить, «косяки». Енотов не поленился и лично сбегал к директору контрольно-ревизионного управления, который нисколько не удивился просьбе о внеплановой «внезапной» проверке, будучи, очевидно, проинструктирован шефом. Одновременно  Марк Иванович, заручившись прямой поддержкой руководства, провел в план заседаний правления «Отчет А.П.Ворсонофьева о работе отдела за последний квартал». Аристарх, мирно трудившийся до этого с десяток лет без всяких заслушиваний и нареканий, страшно и неприятно удивился. Все еще не понимая непонятной возни, поднявшейся вокруг отдела, он за пару ночей составил отчет, насыщенный цифрами, фактами и необоримой логикой; в ходе заседания правления добросовестно отбил все заранее подготовленные атаки и только рассмеялся, когда получил по итогам единственное замечание за одно, якобы не выполненное, поручение. «Ты не понимаешь, дурачок», поучал его потом Енотов, «как же так – люди время потратили, все проверили, правление ради тебя провели, чтобы тебе же в работе помочь — а ты хочешь сухим из воды выйти. Чтоб вообще без последствий. Зачем же тогда все затевалось? Соглашайся, замечание – это как медаль по-нашему, тебя же больше уважать будут, что такой покладистый,  наградили – бери, зато потом отстанут». Аристарх пожал плечами,  но впервые взглянул на Марка Ивановича как-то необычно, с каким-то уже особенным вниманием. Но вновь промолчал. Зато шеф был крайне недоволен неудавшейся разборкой и изволил даже покричать на Енотова, дескать, «плохо копали, вопросы подготовили вялые, надо было его одним махом свалить, растяпы!» Енотов знал, что заседания правления с «заслушиванием» всегда готовились как некий спектакль, устраивалось что-то вроде знаменитых процессов тридцатых годов с разоблачением английских шпионов, где одним особо посвященным членам отводилась роль своеобразных прокуроров, другим – адвокатов, третьим просто полагалось помалкивать с поджатыми губами и всем своим видом показывать неодобрение «заслушиваемым». Увы, блицкриг в тот раз не вышел. «Ну, погоди, гад, вот уж в следующий раз мы тебя по столу размажем…», решил про себя Енотов и приступил к  долговременной осаде.

Она включала в себя:

1) Ежедневные придирки. То есть вполне дружелюбным поначалу тоном Аристарху указывались на постоянные недочеты в его работе, но затем, с каждым новым витком нравоучений тон поднимался до визгливого, с брызганьем слюны и потрясанием кулаков, к любой мелочи приставлялась огромная лупа и – что очень важно – в присутствии других руководителей производились отеческие наставления. Что поделаешь, наши большие и денежные начальники являются, по большей части,  чудовищными хамами, понимающими руководящий стиль как постоянную необходимость наорать на подчиненного, да так, чтобы он потом полдня ходил, как пришибленный и оплеванный. (Если это делать ежедневно и помногу, то и обычная простуда на губе опального чиновника  начинает казаться и подневольному, и всем остальным зловещим шанкром). Ввиду того, что каких-то особенных недостатков у Ворсонофьева не было, он, будучи вечно загруженным трудягой, внутренне очень обижался на придирки к ничего не значащим мелочам, бледнел от каждого окрика, но почему-то терпел, начиная при этом сильно  переживать и допускать нелепые промахи. При такой психологической блокаде, понимал Марк Иванович, недопустимы никакие похвалы! Никакие поощрения! Все в отделе Ворсонофьева должно было быть плохо раз и навсегда! Здесь, понимал Марк Иванович, очень важна система и повторяемость, ибо тогда вокруг противника создается «мнение», а уж с этой бедой в одиночку нипочем не справиться. Так, например, немцы методично, по часам забрасывали Ленинград бомбами и снарядами, стараясь породить в жителях ощущение полной безысходности.

2) Подмена руководства отдела. Следовало разрушить неформальные связи и авторитет Ворсонофьева у его смешливых и сметливых подчиненных, а нем самом породить чувство неуверенности в своих силах. Здесь Енотов практиковал  несколько вариантов. Например, вызовы «на ковер» отдельных работников без ведома их непосредственного руководителя. Марк Иванович был виртуозом в этом деле – иногда все обставлялось так, что Ворсонофьев узнавал о своих «ошибках» и поручениях отделу, то есть ему самому, от собственных подчиненных, которые являлись, возбужденные высокой трепкой, в его кабинетик и сбивчиво докладывали о высочайшем неудовольствии.  Это путало планы Аристарха, лишний раз напоминало ему о полной неспособности к руководящей работе, слабости, инертности, старости и никчемности. На заключительном этапе следовало и эту деятельность, называемую в спортивном мире «прессингом», ввести в систему, то есть методично, изо дня в день, приглашать к себе каждого сотрудника отдела и вести с ним работу вообще без ведома заведующего – типа, да зачем он нам, только мешает. Апофеозом подмены должны были стать регулярные совещания типа летучек, которые каждую неделю проводил лично Марк Иванович, заслушивая каждого (!) с отчетом о проделанной работе и о планах на будущее. Оплеванный Аристарх должен был сидеть рядом и, страдая от унижения, молча ловить недоуменные взгляды своих бывших студенток.

3) Создание «пятой колонны». Отдел следовало подтачивать изнутри, значит, в нем должны были быть созданы группировки, враждующие между собой, выявлены и скрытно поощрены недовольные, призванные впоследствии совершить некоторые диверсионные операции против Аристарха, в просторечии именуемые «подставы». На эту роль, как правило, лучше всех подходили активные и малообеспеченные провинциалки, прибывшие покорять вторую столицу. Марк Иванович был неплохим психологом и понимал, что на подлость может быть способна, в принципе, любая такая «лимита», если а) у нее проблемы с мужем (мало зарабатывает, ленится, ее не любит); б) с жильем (съемная комната в коммуналке, да еще и в кредит); в) с собственным карьерным ростом; г) да мало ли еще с чем! Задурить голову таким девахам, наобещать с три короба, а то и просто припугнуть – ничего не стоило. Очень скоро Ворсонофьев, к своему  ужасу и негодованию, столкнулся с такими вопиющими и наглыми «подставами» от самых, казалось бы, надежных и проверенных своих сотрудников, что совсем выбился из колеи, и хоть благодаря невероятному трудолюбию, интуиции и многолетнему опыту выпутался из них, шрамы на сердце оставил немалые.

Все эти и многие другие приемы подковерной борьбы Енотов обрушил на несчастного Ворсонофьева фактически одновременно, щедро сдабривая их слухами о тайных немощах Аристарха, о неких загадочных коррупционных моментах в его деятельности, безусловном алкоголизме и безудержном разврате. Обстрел Аристарха велся из всех орудий, с ближних и дальних позиций, его травили газами и выжигали огнем; наконец, настал час, когда Енотов пригласил его к себе и, как бы сокрушаясь, заявил, что,  несмотря на все усилия руководства, он, Аристарх Петрович Ворсонофьев с порученным ему делом явно не справляется. И потому он должен уволиться по собственному желанию. Измученный Аристарх долго молчал, сжимая на коленях дрожащие руки, тоскливо смотрел в окно. «Я не считаю. Что… Не справляюсь», глухо сказал он под конец. «Я могу еще… работать.».  Енотов растерялся. Он даже попробовал покричать. Он даже сослался на мнение руководства, и не только питерского. Мелькали даже такие слова, как «совесть», «долг», «ответственность», «порядочность». Давались нелепые обещания «не оставить в беде, помочь найти новую работу». Ворсонофьев на все это только ежился,    сжимал губы и упрямо смотрел мимо Марка Ивановича. «Уволить меня… Вы… Не сможете. Я буду работать», еще глуше сказал Аристарх, поднялся с места и, сгорбившись, вышел из кабинета Енотова.

Сказать, что шеф бушевал – не сказать ничего. В тот же день «Лада» была отобрана. Марк Иванович все чаще хватал валидол, потом, оправившись, изобретал новые методы давления на Ворсонофьева, который стал для него личным врагом, как, к примеру, Маринеску – для Гитлера. Упрямый Аристарх оказался твердым, как скала, и сам Марк Иванович не раз признавался себе, что будь он на его месте, уже давно бы не выдержал и уволился. Сей орех ему не удалось разгрызть ни через месяц, ни через два. Енотов переходил то к позиционным боям, то замыкал блокаду, то переходил в наступление. Мятежный Аристарх уже весь был в замечаниях и депремированиях, как в боевых ранах, но не сдавался. Марк Иванович в глубине души даже зауважал противника, но накал борьбы не снижал, применяя все новые тактические и стратегические разработки, ведь в случае неуспеха санкции могли применить и к нему самому. Давно уже в отделе Ворсонофьева стихли шутки и смех; благодаря енотовским усилиям, он прочно развалился на отдельные группки и личности, в нем завелась омерзительная склока, стало душно и противно. Аристарх же с маниакальным  упорством все склеивал осколки, выметал мусор и днями напролет «чинил» коллектив. При этом он еще умудрялся делать дело и даже выполнять плановые показатели.

… Так могло продолжаться бесконечно долго. Шел уже шестой месяц после назначенного срока, как вдруг однажды, в конце очередного, уже вполне рутинного взнуздания, Аристарх, более бледный, чем обычно, неожиданно написал заявление «по-собственному». Он даже не пошел за визой к Енотову, а сразу принес бумагу секретарше Мариночке. Та, нимало не удивившись, тут же оббегала всех заинтересованных лиц; шеф подписал заявление, даже не переговорив ни с Ворсонофьевым, ни с Енотовым. Торжествуя, но в глубине души опасаясь за срыв сроков изгнания, Марк Иванович напросился на свидание с шефом. Тот опять промурыжил его полдня в приемной, нехотя принял и кофе не предложил. «Так что», победоносно сияя, сказал Енотов, «ваш приказ выполнен. Ценою немалых трудов. Простите, что не быстро, я же предупреждал – опытный он. Упрямый». Шеф как-то криво посмотрел на Марка Ивановича и процедил: «То-то, что не быстро. Пока ты телился, антимонии свои разводил, Пал Палыч племянницу свою в другой департамент пристроил. Вас, говорит, только за смертью посылать. Так что, Марк Иванович, ищи теперь нового начальника отдела. А заодно, кстати, и себе работу присмотри. Вот только где найдешь? Кстати, если хочешь знать, победы тут твоей никакой нет. Просто у Ворсонофьева была жена парализованная. Лет пятнадцать пластом лежала, не вставала. Детей нет, накоплений тоже. Полный кердык. Ему нужны были деньги на лечение, много денег. По сути, он, все, что зарабатывал, тратил на нее. Лекарства там, врачи.   Вот он и терпел, как мог… стратегии твои, унижения и прочее.  Макиавелли, ептыть… А вчера она умерла. Вот и все. Теперь ему наша контора и на хрен не нужна». Больше не было сказано ничего, но Енотов вдруг понял, что абсолютно не оправдал возлагавшихся на него высоких надежд. И ничего ему теперь здесь не светит. Тем более персональной «Лады». Теперь, похоже, крест поставили и на нем самом. Он, сутулясь, вышел из кабинета шефа, мрачно побрел по коридору. Потом вышел на крыльцо департамента, не глядя по сторонам, стал ждать подкидыша.

Странная группа вдруг окружила его. Несколько девушек из отдела Ворсонофьева, совсем немногие из его прежнего коллектива. Одна из них подошла вплотную к Марку Ивановичу и сунула ему в руку несколько листков. «Это наши заявления», сказала она звенящим голосом. «По собственному. С такой мразью, как вы, мы работать не можем и не хотим». «Это еще неизвестно, кто из нас мразь», подал голос Енотов. «Проститутка!» И тут же вдруг, впервые в жизни, почувствовал на щеке звонкую оплеуху. «Как… Что? Да я вас… Да…» — он задохнулся от ярости. «Да ничего ты с нами не сделаешь, подонок», послышалось в ответ, как бы издалека, «не надо обзываться, понял?». Енотов выпустил из рук портфель, стал трясти указательным пальцем, выкатывать глаза, пытаясь сказать что-нибудь такое обидное, такое унизительное, такое убийственное, но вместо этого вдруг стал хватать воздух, как рыба на песке, и медленно оседать на землю.  Последнее, что он услышал, был чей-то возглас: «Да у него инфаркт!».

(Продолжение следует).

Опубликовано в рубрике  

Ответить