Banner
Часть 3. Доброе дело
This is my site Автор Андрей Мажоров, опубликовано 13.06.2010 – 5:10 пп


Тем, кто без цели, как бы в бреду,

Себе изменил, — тем не место в аду.

Генрик Ибсен

СОН №3. ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

Сжимая в потном кулаке повестку с размытым прямоугольным штемпелем, Марк Иванович стоял в вестибюле своей районной поликлиники. У него было такое  чувство, будто только что в правлении банка состоялась грандиозная разборка, причем с его участием.  «Бубну» набивали именно ему, а кем-то закрыться, подставить вместо себя и вывернуться,  почему-то не получалось. Он не помнил, что произошло, просто его мучило ощущение какого-то непоправимого провала, что им были крайне недовольны и даже, кажется, выгнали с работы.

Вестибюль был подозрительно пуст. Только за окошком с надписью «Регистратура» сидела тощая старуха в очках и читала пухлую книгу.

— Э-э… простите,- сказал Марк Иванович, — меня тут направили. Повестка… вот.

— Давайте, — неприветливо буркнула старуха. Заложив страницу бланком для рецепта,  она закрыла том и протянула к окошку маленькую желтую ладонь, требовательно двигая пальцами. —  Повестки в военкоматах. У нас — направления. – Фамилия?

— Енотов, — покорно сказал Марк Иванович.

Старуха скрылась за длинными стеллажами, плотно набитыми медицинскими карточками. Она долго и раздраженно возилась там, шурша страницами.

— Давно к нам не обращались? – донесся оттуда ее сдавленный голос. – Карточка на руках у вас, что ли?

Марк Иванович не помнил.

— Да нет, — неуверенно сказал он. – Должна быть у вас.

— Что-то не найду, — послышался суровый голос. – Вот все так говорят, что у нас. А потом утаскивают… Нету вашей карточки!

Марк Иванович действительно не был здесь очень давно. Пожалуй, со времен своей юности. Здоровьем он обладал, как ему казалось, отменным, поскольку не курил и пил в меру, образ жизни вел размеренный, стрессов старался избегать.  Кроме того, в особо удачные периоды жизни он оказывался приписанным к различным привилегированным медицинским учреждениям, где практически никто никогда не стоял в очередях. Здесь же была обычная типовая районная поликлиника с истоптанным линолеумом, пыльными плафонами под потолками, с мрачными стенами, истертыми спинами и плечами посетителей.  Марк Иванович давно отвык от такой разрухи, но в его жизни произошла какая-то катастрофа, случилось что-то такое драматичное и неприятное, что-то такое, что отняло у него все прежние привилегии и вновь бросило на самое дно. Во сне он легко смирился с этим, решив ко всему относится философски.

— Выпишу вам временную карту, — строго сказала старуха, вновь усаживаясь за стеклянной перегородкой.  – Они там начнут спорить, так вы им так и скажите, что давно не были…

— Ладно, — покладисто согласился  Марк Иванович. Его даже не интересовало – кто это «они» и почему они будут «спорить». Слегка порадовало, что старуха, по крайней мере, не отправила за какой-нибудь новой дополнительной справкой или «направлением».

— Кабинет тринадцать, — буркнула регистраторша.

— Терапевт, что ли? – забывшись, осведомился Марк Иванович привычным властным тоном..

Впервые старуха взглянула на него поверх очков. Взгляд этот очень не понравился Марку Ивановичу: злой, циничный, не без иронии. «Что, номенклатура, отбегался?» — читалось в нем, — «теперь наших щей похлебай!».

— Какой терапевт? Вам что, ничего не сказали?

— Ничего, — безмятежно ответствовал Марк Иванович.

— По коридору налево.

Марк Иванович взял в окошке временную карточку и пошел по коридору. Он брел, не оборачиваясь, а если бы вдруг оглянулся, то увидел бы, как нехорошо ухмыльнулась старуха вслед ему, даже, можно сказать, осклабилась, и в открывшемся рту ее показались два омерзительных желтых клыка.

От двери кабинета с цифрой «13» вдоль стены тянулась унылая сидячая очередь. «Кажется, надо спросить «кто последний», — подумал Марк Иванович.  «Нет, «последних» у нас не водится с семнадцатого года, тут же нахамят.  «Кто крайний» — так будет лучше».  «Крайним» в очереди сидел древний дед с неопрятной седой бородой и в потасканном пиджачишке.

— Простите, не вы крайний? – почему-то заискивая, спросил Марк Иванович. Дед не шелохнулся. Он сидел странно прямо, глядя перед собой пустыми черными глазами. «Вот глушня», — подумал Енотов, нагнулся к дедову плечу и, что есть силы,  гаркнул:

— Кто последний?

Дед  и ухом не повел.  Марк Иванович растерянно выпрямился и оглядел очередь.  Одна деталь неприятно поразила его: все сидевшие вдоль стены угрюмо молчали, все они так же странно смотрели перед собой, держа в руках свои медицинские карточки. И не шевелились. Никто ни с кем не общался, обсуждая болезни и горемычную жизнь свою, что было удивительно для пенсионеров, являвшихся в родную поликлинику почти ежедневно, как бы на работу. Никто в очереди не читал, не спал, никто даже не кашлял надрывно, щедро орошая соседей. Время от времени над дверью с цифрой «13» вспыхивал красный плафон, и тогда какая-нибудь согбенная фигура молча вставала и влеклась в кабинет. Очередь как-то уж очень автоматически смещалась на одно место и, что показалось странным, человек, однажды вошедший в кабинет,  больше из него не выходил. «Другой выход сделали, для удобства», успокоил себя  Марк Иванович, обреченно пристроился за дедом, и даже не очень удивился, когда следом за ним в коридоре нарисовался некий квадратный тип в спортивном, «чисто-конкретном» костюме. Он без базара, как и другие, просто встал рядом с Марком Ивановичем, ибо сидячих мест больше не было. Правильный пацан был странно смирен и тих. Толстая щека его была чем-то испачкана. Приглядевшись, Марк Иванович понял, что это была кровь.  «О Господи!» — мелькнула мысль, «да он ранен!».  Кровь под штанами  текла ручьями, вскоре под пацаном образовалась небольшая лужа, но он стоял по-прежнему невозмутимо, и вроде бы даже не дышал.

— Иванов без очереди! – загремело вдруг из-за двери. Пацан равнодушно повернулся и, хлюпая кроссовками, проследовал к кабинету. Марк Иванович отметил, что никто, как водится, не стал возмущаться, типа «Безобразие, мы тут уже целый час дожидаемся» или «Да у меня вообще ребенок дома один!»… Сидели по-прежнему  тихо и безропотно.

Примерно через два часа измученный Марк Иванович достиг заветной двери, и, как только вспыхнул красный плафон, с чувством облегчения прошел в кабинет.

То, что он увидел, поначалу вызвало только недоумение. Собственно, в первую минуту Марк Иванович почти ничего и не увидел, ибо в терапевтическом кабинете было темно, как в гробу, слабый мерцающий свет исходил только от свечи, стоявшей на столе врача. Однако вместо привычной полногрудой тети в белом халате и медсестры, всегда что-то быстро пишущей, взору Марка Ивановича предстала картина непонятная и пугающая. Свеча выхватывала из темноты огромную толстую книгу и подбородок некоего мужчины, бледневший под черным капюшоном. Человек  этот молча водил пальцем по странице. Напрягшись, Марк Иванович различил, что по краям стола сидели еще двое в черных плащах с опущенными на лица капюшонами, и было в этих трех фигурах что-то зловещее, инквизиторское и одновременно очень и очень  знакомое. Крайний справа, сидевший рядом со стеклянным шкафом с лекарствами, крутил за дужку очки, крайний слева нахально откинулся на спинку кресла, закинув ногу за ногу. Посмотрев внимательнее, Марк Иванович установил, что ноги те были женские и были они голые. Даже без туфель. Еще в кабинете стояла ширма, скрывающая больничную койку, и Марк Иванович скорее почувствовал, чем увидел, что на койке лежал кто-то еще.

— Фамилия? – не поднимая головы, буркнул сидевший в центре.

— Е… нотов, — поперхнувшись, вымолвил Марк Иванович.

— Имя-отчество?

— Марк Иванович.

— Национальность?

— Ру-уский…

-Год рождения?

— 1950-й.

— Смерти?

Марк Иванович обомлел.

— Э-э? – нерешительно протянул он.

— Помер когда, тебя спрашивают, — нагло пояснила фигура, крутившая очки.

— Простите, э-э… кто помер?

— Идиот, — весело хохотнула фигура, — ну не я же. Ты, товарищ, когда ласты-то склеил?

— Я, в некотором роде, вообще-то… Ну и шуточки у вас, у врачей!

— Скончался седьмого октября две тысячи девятого года, — будничным голосом загнусавил сидевший в середине, палец его замер на некой строчке посреди страницы. – Странно, пропечаталось как-то неразборчиво. Исчезает. Ну, ладно – «от инфаркта миокарда, на улице, после рабочего дня, рядом с местом последней службы».

— Свеженький, — тоненьким голоском отозвалась фигура с голыми ногами.

— Товарищи, я не понял, — откашлялся Марк Иванович. – Я вообще-то по страховке, хоть и уволен. – Страховка оплачена на год. Вы меня с кем-то спутали.

— Так, что тут еще, — продолжил капюшон, не обращая внимания на Енотова. – Да, в общем, не густо.

— Начальство, что ли, на него наехало, сердешного? – лениво процедил тип, крутивший очки.

— Карточку вашу, — не отвечая и соседу, тем же будничным гнусавым голосом обратился капюшон к Марку Ивановичу.

Тот встрепенулся, шагнул к столу, положил свою карточку и сейчас же отпрянул назад.

— Мне раздеваться? До пояса?

— Что это такое? – вместо ответа злобно воскликнул капюшон. – Что это за филькина грамота? Где история болезни?

— В регистратуре дали-с, — потея, как-то по-старорежимному прошептал Марк Иванович. – Сказывали – временная…. Я у вас не был… давно.

— Слушайте, коллега, — грозно загремел капюшон, повернувшись к соседу с очками – тот от испуга их тут же  выронил. – Когда, наконец, закончится самодеятельность в вверенном вам департаменте? Мне его анамнез нужен, а не эта… подтирка!

— Фи, как грубо, — фигура справа недовольно закачала голой ногой.

— Исправим, экселенц , — заискивающе забормотал сидевший у шкафа, хватая очки со стола и водружая их на нос, — все будет в лучшем виде! Сделаем, муалим!

— И квазимоду эту свою из регистратуры убери, видеть ее больше не могу! Мы строим клинику нового типа, у нас должны работать молодые, свежие и подтянутые… э-э…люди, не старше  сорока и с безукоризненным английским.  Мы людям счастье приносим, а тут их такое чудо встречает – теща Дракулы!

— Провентилируем и доложим! – вопил обвиняемый. – Перегибы на местах! С другой стороны, — правый капюшон доверительно нагнулся к начальнику: — Кто пойдет на такое нервное место за две тысячи в месяц? Вот оне и распустились! Есть тут у меня одна идейка, пламенная – надо перед каждым работничком разложить по два бланочка с вопросом клиентам: на одном спросить – «Приветливо ли вас обслужил данный сотрудник», а на другом, натурально, «Неприветливо ли вас обслужил данный сотрудник». Пусть клиент сам ставит оценки, а мы уж опосля подсчитаем!! Как, демократично?

— Не паясничай, — важно сказал главный. – Впрочем, что-то в этом есть. Но сейчас не об этом – что нам с этим-то делать, куда его девать, анемичного? В Книге про него всего два абзаца и то какие-то…странные,  мерцающие. Ну, родился, учился, за девками бегал, как все, детским грехом занимался изрядно…

— Фи, — опять фыркнула голоногая.

— Не крал, скотина, боялся все… Не убивал, даже жене не изменял – до развода.

— Не верю, группенфюрер, это есть опечатка!

—  Факт. Ленив был не в меру. Так что ж его за это – в смолу кипящую? А, вот, наконец – «…будучи в должности директора департамента, вообразил себя Николо Макиавелли и применил доктрину оного в деле»… Представляю. Да нет, фигня какая-то.

— Так пошлем его к папаше Нику и дело с концом, — вдруг оживился «очкарик», — в круг… пятый, что ли? Там он мается, пиарщик позорный?

— «Что ли»…- передразнил главный.  – Это все грехи небольшие. Эка важность – мания величия. Да и не преуспел, как видно. Нет, ребята, здесь что-то не так. «Все не так, ребята!». Попал паренек к нам явно по ошибке, подпоручик Киже какой-то… Книга вон тоже сомневается. Смотри – текст то появится, то исчезнет. Дата смерти неразборчиво. Эй, как вас там… Енотов!

— Э-э, — отозвался совершенно обессиленный Марк Иванович.

— Ты, дядя, лучше признавайся, чего натворил, не то хуже будет!

— Убивец, — раздался вдруг за ширмой тяжелый, чугунный бас. Все замерли.

— Вот те раз, — ошеломленно произнес главный капюшон. – Простите, шеф, но в Книге…

— Он не простой убийца, — мощно неслось из-за ширмы. – Он свои таланты загубил. Самолично. Всю жизнь пустил под корень.

— Осведомитесь на «т», председатель, — вкрадчиво забормотал очкарик. – В особом разделе.

Главный послюнил пальцы и зашелестел страницами: «О, пэ, рэ, сэ, тэ…» «Теперь на «е» — Енотов – смотрите здесь. А, так и есть – вот он, голубчик. И даже с портретом».

— Да-а-а… Ух ты! Нет, ты видел?

— Ничего себе! «По страховке» он. Да мы, вас, батенька сейчас сами застрахуем, извините за выражение…

Марк Иванович впал в полное оцепенение. То, что творилось в кабинете, было настолько чудовищным, что не поддавалось осмыслению.

— Вы только гляньте, предводитель, какой аванс! А? А отработка? Где отработка, я вас спрашиваю!

-« Собрание сочинений в десяти томах. Стихи, проза, критические очерки», — нараспев читал главный. – «Два винила, пять ди-ви-ди-дисков – лирика, рок-н-ролл, баллады. Посмертная выставка картин в Манеже».

— Еханный бабай! – глумился «очкарик». – Суриков ты наш! Шишкин гребаный! Марк, понимаешь, Шагал!

— Да, тот тоже Марком был. Шагал. Шагал-то он, шагал, да не туда, как видно, — пробурчал главный. – Департамент предсказаний и пророчеств! — властно изрек командир, почему-то повернувшись к ширме. – Вы что, опять только гороскопами пробавлялись? Такие, как Енотов, газет не читают. Они смотрят телевизор. Опять сэкономили? Депримирую!

— Обижаете, начальник, — зачастила голоногая голосом Маньки-Облигации-из знаменитого фильма. – Как его? Енотов? Ну как же, предупреждали мы его, и неоднократно, — обиженно трещала прорицательница, тоже, почему-то, обращаясь к ширме. – И на совесть капали! Через жену, пока не убежала от него, борова! Я бы тоже сбежала! И в бухгалтерию –я факс лично подписала, чтоб поменьше денег ему отпускали. Думали, может, хоть от бедности писать начнет. Не внял, колода, приспособился. Потом поняли – не срабатывает концепция, все равно дрыхнет.  Стали пробовать другие методы, так он, зараза, в банк пристроился и совсем забурел. Да мы и прямые послания делали – посредством снов!

— Не понял?

— Ну, видения разные насылали. Суд учинили над ним, на Дворцовой площади. С отцом покойным в грезах сводили – думали, хоть родитель повлияет. Куда там! Пострадает дня два, водки напьется, жене поплачется, пока была – и опять на службу, бумажки перебирать, интриги плести. Чинодрал! А вечерами налопается, и давай у телевизора валяться,-  устал, мол. Так всю жизнь и провалялся!

— А ты, начальничок, — вдруг загремел главный на сидящего справа, по прежнему глядя на ширму, — — ты понял, что я сказал? Чтоб завтра же не было квазимоды твоей! Канцелярия, елкина мать! В карточках порядка не навести!

— Тихо! – вдруг рявкнули за ширмой.  – Хватить галдеть. Отпустить.

— Как… отпустить, шеф? От нас? – робко удивился главный капюшон, чуть привстав за столом.- Да ведь все уже, возраст.  Он же уже почти «пенс». Нас не поймут другие…

— Дать шанс. Последний, —  веско басили за ширмой. – Под мою ответственность и в порядке исключения. Пусть сначала долги вернет.

Внезапно зазвенел невидимый во мраке телефон.

— Простите, шеф, — главный нервно запихнул трубку под капюшон. – Да, слушаю. Ну я… Ну, у нас… Слушай, ты с кем так разговариваешь? Совсем обнаглел? Ну и что с того, что у тебя простой. Тут, понимаешь, случай уникальный. Да не ори ты! Что за день такой, все орут, понимаешь… Отправляйся без него. А вот так! Шеф отпускает. Да вот отпускает и все. И без комментариев! Не нашего с тобой ума дело! (Последняя фраза – в сторону ширмы).Как это «на хрен»? Как это «на хрен»? … Все, трубку бросил. Ну что за хам этот Харон!

— Они все там, в транспортном, — праздно изрек глава канцелярии, — совсем  охамели. Шумахеры, ептыть…

— Простите, шеф, — главный капюшон встал, с шумом отодвинув стул. – Можно вопрос? Последний шанс – это в каком смысле?

— Доброе дело, — мрачно бухнули за ширмой. – И все на сегодня. Прием окончен.

— «Ныне веры не стало в сердцах у людей,

Христианское чувство в их душах пропало,

Добрым делом души не потешат своей,

Даже страха господнего в людях не стало.» — ни с того, ни с сего, быстро и без выражения прочитала голоногая наизусть.

— И тем не менее, — устало пробасили за ширмой.

— Ты, это… — откликнулся  очкарик. – не умничай сильно. Тоже мне, Пер Гюнт из конторы. Пусть свершит, сказано…

— Э-э, — подал голос Марк Иванович.- Простите, господа, а мне-то что теперь? Куда мне теперь-то?

Не отвечая, главный капюшон с трудом закрыл огромную инкунабулу, стал щелкать медными замочками. Очкарик зверски зевнул, со стоном потянулся, потом замахал перед собой руками и оглушительно , с криком, чихнул. Голоногая тут же схватила телефон и принялась накручивать диск. Про Марка Ивановича забыли.

— Послушайте, как же это… Я не понял, господа, а мне-то что теперь делать?

Даже не подняв головы, главный капюшон нехотя махнул на Марка Ивановича рукавом.  Страшный вихрь подхватил Енотова, поднял на воздух, вышиб его спиной дверь и понес куда-то наверх по темным и мрачным лестницам, туннелям, крутя и переворачивая…

… Первое, что увидел Марк Иванович, открыв глаза – нагнувшиеся над ним, усталые и встревоженные лица врачей-реаниматологов.

— Ну, не может быть! – удивленно сказал один из них, смахивая со лба капельки пота. – Оклемался, бродяга! Я уж думал – все…

… Завывая на весь октябрьский  Петербург истошной сиреной, визжа на поворотах покрышками, «Скорая» повезла Марка Ивановича в больницу.

АСТРОНОМИЯ

Мальчиком смотреть любил

Я на стройный хор светил…

Генрик Ибсен

Толстая взъерошенная ворона не просто села на ветку, как другие нормальные птицы. Она плюхнулась на нее прямо с неба, обрушив сухой искристый снег. Потом долго возилась, взмахивая неопрятными крыльями. Разинув клюв, недовольно и  хрипло каркнула, стала резко дергать  головой в разные стороны, оглядывая больничный двор тусклыми глазами. Ночью выпал снег, и парк преобразился, побелел. Марк Иванович равнодушно смотрел на ворону через окно врачебного кабинета. Здесь было тихо, только изредка из процедурной доносилось звяканье инструментов, да раздавалось легкое постукивание по столу длинных волосатых пальцев доктора Абрамяна. Пальцы у него были твердые, как палки, в чем Марк Иванович, к своему горю, не раз убеждался, подставляя обвислый и безвольный зад для очередной проверки на аденому.

— Ну что, г-голубчик, — пробасил, чуть заикаясь,  Карен Сергеевич. Поглаживая черную жесткую бороду, он внимательно смотрел в монитор своего компьютера – Сердечко мы вам подправили. Сердечко у нас совсем даже ничего. П-покапаем вот только маленько и все. Отпустим вас на свободу.

Марк Иванович  вздохнул:

— А долго капать-то?.

— Это можно и дома, дорогой. Дома п-покапаем,- с наигранным, как показалось Енотову, добродушием ответил доктор и вдруг повернулся к Марку Ивановичу всем своим мощным корпусом. Коротко взглянул на него, почему-то быстро опустил черные, умные глаза. Пальцевая дробь по столу усилилась  – Через месяц, между прочим, Новый год, что вам здесь маятся-то, верно? Липиды в норме. Кардиограмма… неплохо, в общем. Можно с д-девушками танцевать.

Как пациент с долгим стажем, Марк Иванович с тревогой почувствовал, что врач что-то не договаривает. Ворона все также качалась на ветке, в воздухе висела тонкая снеговая паутинка. Марк Иванович отвернулся от окна, в который уже раз  неодобрительно поглядел на развешенные по стенам кабинета жутковатые картинки с выпуклыми мужскими органами и внутренностями.

— Но потом мы вас, извините, опять з-заберем.

Марк Иванович вздрогнул.

— Простите?

Уролог стал быстро перебирать лежащие на столе папки.

— Хочу убедиться, что и по моей части все в порядке, — суховато ответствовал Абрамян. – В нашем возрасте, уважаемый, это просто необходимо.

— Да вы меня уже всего насквозь…- Марк Иванович от негодования задохнулся и не смог закончить фразу. Он даже содрогнулся, вспомнив, как ему прямо в самый корень  не раз садистски вгоняли железный катетер, вновь ощутил неотвратимый, как смерть, чертов деревянный палец в собственном заду…

— Карен Сергеевич! – взмолился он. – Бога, пожалуйста, побойтесь! Эта ваша диагностика — не диагностика, а гестапо! Пытка средневековая! Сколько же можно! И вообще меня сюда с сердцем положили…

— Ну-ну, г-голубчик, не надо так…преувеличивать. Ничего страшного не п-происходит. На недельку, положим, не больше. А если серьезно, — тут врач опять отвел свои печальные восточные глаза от съежившейся енотовской фигуры, — не п-показался мне один ваш анализ. Очень не п-показался. Надо бы еще кое-что проверить. А пока – отдыхайте, мой друг, набирайтесь сил. Но если случится что-нибудь… э-э… непредвиденное, — Абрамян с усилием потер нос, — то вот, п-пожалуйте, мой мобильный телефон. Можете звонить в любое время.

Ворона хрипло каркнула и вдруг сорвалась с места, тяжело размахивая крыльями. С ветвей вновь посыпался снег.

…Едва только поникшая спина Марка Ивановича скрылась за дверью, доктор придвинул к себе телефон, прямым пальцем быстро набрал местный номер:

— Алла? Это Карен. Оставьте, пожалуйста, на п-после праздников коечку в стационаре. Найдите, пожалуйста … Очень прошу. Да, Енотов, Марк Иванович. Тот самый.  Да. Нет, сегодня не скандалил. Нет, сейчас пусть пока п-погуляет. Что? Аденомку мы подзапустили, вот что. Есть подозрение на «онко». Да, очень похоже по анализам. И запишите, п-пожалуйста, на прием к Семен Семенычу. Да. Анализы, разумеется, повторные…

Добрый доктор, обладавший густым и громким басом, даже и не подозревал, что помертвевший Марк Иванович, неплотно прикрывший за собой дверь, ушел не сразу, поскольку решил попить водички из стоящего рядом с кабинетом кулера…

Настало утро рабочего дня. Это означало, по мнению Марка Ивановича, лишь то, что,  повинуясь неумолимому движению солнечного света по земной тверди, миллионы людей в стране стали подниматься один за другим из приятно нагретых постелей, чтобы отправиться на так называемую «работу». Кто-то при этом проникновенно матерился, кто-то яростно сжимал зубы, влачась в общественном транспорте или даже в персональном авто, с ненавистью глядя на до смерти надоевшие пейзажи.… Результат всех  этих подвигов был, как правило, один   -измучив и себя, и других, люди, измотанные и издерганные, возвращались в свои запущенные квартиры,  жевали привычный ужин,  и оставшиеся до сна два часа таращились в телевизор. Так проходила жизнь, а когда человек, обессиленный, полубольной, оставшийся один на один с безжалостной старостью и в большинстве случаев с безнадежной бедностью, начинает оформлять так называемую пенсию, в голову ему, наконец, приходит крамольная мысль – а для чего, собственно, все это было? Вот эта самая работа? Вот эта вроде бы жизнь? А что осталось, елкина мать?  «Период дожития»? Даже такого завзятого бюрократа и крючкотвора, как Марк Иванович, и то в свое время поразил этот вычитанный из пенсионного циркуляра крылатый термин. Тем, кому удалось сохранить семью и даже вырастить детей – тем  легче, не зря старались. Но у детей, как правило, возникают свои проблемы, и их надо тоже решать, и опять приходится что-то делать, где-то добывать пресловутую копейку, в который уже раз задвигая в самый дальний угол сознания потаенные мечты и последние надежды. Обиднее всего, что существенное большинство из нас  «на работе» не производит ничего, рассуждал Марк Иванович. Трудовой день  состоит в основном  из  интриг, начальственного хамского ора, всевозможных склок, подлостей, скандалов, болтовни, глупостей, курения,  нервотрепок, подсчета оставшихся до получки денег и бесконечной изнурительной усталости. Однако даже те немногие, кто умудряется скопить необходимое для относительно спокойной жизни количество разноцветных бумажек с портретами и цифрами, маниакально тащатся «на работу», проклиная и жизнь, и начальство, и правительство, и самого себя. Марк Иванович, отдавший этому глупому занятию без малого сорок лет своей неповторимой жизни, в то утро взбунтовался и «на работу» не поехал.  Господин Енотов решил выйти на пенсию, благо, в отличие от многих, накопил для этого на счетах банка ровно десять миллионов рублей. Да и  что там греха таить: нехорошие подозрения  врача Абрамяна лишь утвердили Марка Ивановича в его выстраданном мнении о «работе» и лишь подстегнули давно созревшее решение.

В то утро Марк Иванович решился, наконец, на то, о чем горячо мечтал последние лет пятнадцать, особенно воскресными вечерами.  Восстав ото сна, как обычно, ровно в семь пятьдесят,  выключив орущий петухом мобильник, совершив все подобающие гигиенические процедуры, он не стал облачаться в надоевший, пахнущий подмышками и дорогим одеколоном рабочий пиджак. С негодованием был отвергнут и  обязательный офисный галстук, завязанный однажды раз и навсегда Енотов с удовольствием натянул тренировочные штаны с обвисшими и лоснящимися коленями,  футболку с надписью «Я люблю «Зенит», нашарил ногой под кроватью тапочки, не торопясь, побрел на кухню. Пока заваривался кофе, набрал телефон своего водителя и привычно  властным тоном буркнул, что «заезжать-де не надо, когда поправлюсь, позвоню». В ответ на недоуменную паузу, зачем-то добавил, что, мол, «съел вчера что-то нехорошее».  Как уже не раз бывало прежде, чуть не расстроился из-за того, что оправдывается перед подчиненным, но тут же постарался об этом забыть. Как всегда, водитель Гриша долго соображал, что же, все-таки, произошло и что ему теперь делать, потому тянул время, прикидывая, как лучше использовать такой неожиданный и радостный фарт. Наконец, пробубнив что-то вроде «ну я тогда… это… колеса поменяю, давно надо было», дал отбой.

Дальше Марк Иванович сделал то, о чем раньше мечтал особенно часто:  сел с чашкой кофе у кухонного окна и, чуть отодвинув занавеску, стал смотреть на темную еще улицу. По ней, в тусклом свете фонарей, засыпаемые жестким морозным снегом, влеклись  соотечественники. Орал ребенок, которого заспанная и дурная с утра молодая баба тащила в детский сад. Плелась пара мелких школьников, своими гигантскими ранцами напоминающая первых астронавтов на Луне. Перемахивала через сугроб шустрая старуха, припустившая в очередь «за номерком» в районную поликлинику. Множество теней, преимущественно женских, нескончаемая вереница машин, злобно гудящих в обязательных на это время пробках, даже бездомные собаки, голуби и вороны – все в этот час торопились по своим рутинным и занудным делам. И только Марк Иванович никуда не спешил, обстоятельно попивал кофеек и презрительно глядел сверху на всю эту утреннюю возню. Но странно – в прежних мечтах своих он предполагал, что это беззаботное созерцание, которое обычно заканчивалось блаженным «комбэком» в еще теплую и такую мягкую постель, доставит ему несказанную  радость. Не тут-то было! Ведь что удивительно: все, что он видел в окне, было именно таким, как в его былых грезах. И кофе был душистым, и даже бормотание новостей из кухонного репродуктора не раздражало, и батареи грели, как положено, и газовая колонка включилась сразу- но все это было не то. Не хватало ощущения той самой пленительной свободы, легкости бытия, беззаботного ожидания приятных занятий, вроде собирания марок или перебирания книг из личной библиотеки. Внезапно он понял, почему так происходит – раньше жизнь на пенсии казалась ему если не бесконечной, то уж, во всяком случае, не короткой – что такое шестьдесят лет, по большому счету! Теперь же ему совсем некстати вспомнились последние слова доктора  — — с таким невозможным диагнозом, что считать, похоже, уже придется не годы, а месяцы. «Период дожития!».  Умиротворяющий басок Карена Сергеевича с его милым кавказским  акцентом вдруг показался Марку Ивановичу грубым и безжалостным, как приговор трибунала: «Подозрение на «онко»…». «Очень похоже по анализам»…

Марка Ивановича передернуло. Он отставил чашку, тяжело поднялся, неосознанно побрел в гостиную. Там прислонился лбом к холодному оконному стеклу, снова стал смотреть на улицу. В висках его застучало, по щеке скользнула капля пота. Слушайте, а если вдруг действительно? Если через месяц все тот же неумолимый Абрамян, снова пряча глаза, сообщит ему нечто такое, от чего помертвеет и рухнет  весь этот великий, сияющий, прекрасный и радостный мир? Для чего же тогда все, что было раньше? Вся его долгая учеба, мучительные сорок каторжных лет, горести и радости, падения и преодоления, для чего? И что он, в конце концов, оставит после себя? Чего он  успел, чего добился? Десять миллионов на вкладах? Эта роскошная квартира?

Уложат в полированный гроб из красного дерева, проведут туда видеосвязь, чтобы безутешные наследники наблюдали, как из его головы постепенно образуется череп… Где-то он про такие штуки  читал. Но беда в том, что и наследников-то даже нет…Жена ушла лет двадцать назад, жива ли, кто знает, да и не положено ей, суке, ни копейки, детей не оставила, малочисленная родня, которая его возненавидела благодаря попутным усилиям бывшей супруги, навсегда разбрелась…  С друзьями Енотов не встречался принципиально, обнаружив однажды, что является для них предметом самой жестокой зависти, принимавшей иногда весьма причудливые, даже комичные формы. У большинства бывших  однокурсников, особенно у их жен, возникло со временем даже что-то вроде тайного соревнования между собой – кто дальше продвинется и преуспеет, как говорится, в производственной и семейной жизни.  И тут Енотов всегда оказывался практически вне конкуренции, но кто захочет признать себя неудачником? И бесшабашные первоначально встречи друзей с годами превратились в пошлую демонстрацию дорогих платьев и украшений, задушевные некогда беседы подменились россказнями о количестве комнат в квартирах и стоимости загородных коттеджей, на кон бросались даже великие таланты детей и умение устроить престарелых родителей в соответствующие приюты.  Некоторые, особо завистливые, даже испытывали нечто вроде облегчения, прознав о проблемах, болезнях или безденежье так называемых «друзей». Поначалу Марк Иванович забавлялся, видя, как вытягиваются лица спутников юности и особенно их раскормленных жен при брошенных им как бы невзначай тезисах о заработках и прочих  успехах, как мучительно они пытаются скрыть невыносимую мысль типа «везет же, гаду, а ведь все-таки  вместе начинали, на равных». Но потом просто перестал со многими встречаться. Так что «друзьям», даже бедным, не отломится. Ну Нинке можно оставить тысяч пятьсот, она ему никогда ни в чем не завидовала, явно рассчитывая впоследствии на все сразу. Той самой Нинке из его управления, которую он иногда по-гусарски привозил с корпоративных праздников и отправлял наутро к законному мужу.

Прислонившись к холодному зимнему окну, Енотов вдруг отчетливо понял, что из него так ничего и не получилось. Ни одного дела не доведено до конца! Ни в чем из того, чем ему пришлось заниматься в жизни, он по-настоящему не состоялся! Когда-то в юности он писал неплохие стихи, даже песни пел под гитару — однокурсники восхищались, девочки переписывали их в свои тетрадочки для конспектов, но знаменитым бардом так и не стал – не записал  ни одной строчки, даже в Интернете лень было выложить. Все потом! После  института лет семь проработал по специальности, причем заметно преуспел, сделал изобретение, пошел на повышение, но затем его позвали на, как раньше выражались, номенклатурные хлеба – чиновником в аппарат исполнительной власти – и все забылось. Ладно, черт с ним, потом наверстаем! Профессия, после первых робких успехов,  была тоже отставлена навсегда. В государевой службе господин Енотов довольно долго был на хорошем счету, проник  все тонкости подковерной стратегии и тактики, умеренно вкушал те самые блага, которые так раздражали тогдашних демократов, потом открыл для себя  радостные перспективы и даже с выездом за границу, но грянула перестройка, и Марк Иванович, бывший по натуре злостным консерватором и по либеральной классификации – «коммунякой», как ни хотел, так и не вписался в новые реалии, заметно отдававшие простейшей уголовщиной. Большим чиновным начальником —  «шишкарем» —   он тоже не стал, а с работы был уволен неким беззаветным демократом-хапугой, вознесенным к власти мутным потоком преобразований. Тогда же, кстати, и ушла жена, осознавшая в панике, что годы уносятся, а благ не прибавляется. Возникла некая жизненная и карьерная пауза, Енотов, вспомнив молодость, ударился в науку и совершил свой, пожалуй, единственный в жизни подвиг – зачем-то  защитил кандидатскую диссертацию, причем с отличием. Но молодая российская демократия напрочь похерила российскую же науку; чтобы не помереть с голоду, Енотов тщательно проштудировал брошюру «Банки и банковское дело», краснея, напросился на прием в отдел кадров одного финансово-кредитного учреждения, и, к своему удивлению, был принят на некую аппаратную должность. Оказавшись в офисе, Марк Иванович довольно скоро убедился, что по-настоящему в финансовом деле там понимают единицы, которые всю работу и тянут.  Марк Иванович отмел последние укоризны своей беспомощной совести, и вскоре, припомнив нехитрые  навыки аппаратной службы, действуя где хитростью, где локтями, выбился аж в начальники управления. Деньги потекли рекой, а красная папочка с вложенным в нее дипломом ВАКа так и пылилась до сих пор где-то на самой верхней полке домашней библиотеки. Таким образом, Енотов не стал и ученым, ибо наука требует, как известно, полного самоотречения и ежедневной кропотливой работы, дает же взамен, как не менее хорошо известно, шиш с маслом, а иногда и без оного.  Теперь же, выйдя на пенсию, он догадался, наконец, что и банкиром стать ему не довелось.

Марк Иванович вдруг открыл, что всю жизнь его душа проспала, как закрытая на лето школа. В ней было пусто, пыльно, лишь безмолвно ползли по крашеным полам квадратики солнца, да где-то в туалете капал плохо  завинченный кран. Только если каждую осень школа оживала,  душа у Марка Ивановича в любое время года продолжала пребывать в безмятежной дреме, а прощальная надпись мелом «Ура, каникулы!» так и оставалась нестертой с классной доски. И где же, когда, на каком повороте судьбы в его сознании засела эта проклятая предательская мыслишка, не мыслишка даже, а так, ощущение того, что все еще впереди, что все еще он успеет, что вот-вот соберется с мыслями и силами, и совершит нечто высокое, большое, главное, единственное, ради чего, собственно, и появился на свет. Таким было это открытие и, подавленный им, к тому же устрашенный добрейшим Абрамяном, Марк Иванович в тот же день, впервые за много лет,  наклюкался в зюзю. Пьяное безобразие продолжалось еще несколько дней, пока, наконец, немолодой организм не стал давать сбои – снова защемило сердце, заныла печень, измучило постоянное похмелье.

Тогда на смену загулу пришла новая напасть – все еще деятельный,  Марк Иванович со всем пылом нерастраченной любви ударился в некогда любимые увлечения. На свет явились альбомы с марками, причем исключительно космической тематики, ибо Енотов еще в детстве полюбил астрономию и все, с нею связанное. Марк Иванович, как человек обстоятельный, накупил каталогов, стал ездить по филателистическим развалам и даже свел знакомства с истинными любителями, сразу признавшими в нем неофита и лоха. За огромные деньги ему стали продавать довольно посредственные коллекции и очень скоро Марк Иванович обнаружил, что вся прелесть филателии состоит вовсе не в том, чтобы накупить уже кем-то составленные собрания. В детстве одна-единственная марка с портретом улыбающегося Гагарина и надписью «Почта СССР» за три копейки доставляла радости больше, чем теперь, в старости, исполинские альбомы с марками всех стран мира за пятьдесят тысяч рублей. Потому что тогда за этой маркой надо было побегать, выменять ее на что-нибудь особо ценное, вроде перочинного ножика, а просто приехать и купить оказалось буднично и пресно.  Начитанный Енотов вспомнил про Амундсена, который, посмотрев на Южный полюс, якобы грустно произнес  : «И это все?». Марк Иванович тут же впал во  временную депрессию, последние купленные альбомы так и остались нераскрытыми, а сам Енотов еще долго находил у себя рассованные по карманам пакетики с марками.

Как-то, увидев по телевизору бардовский концерт, Марк Иванович снова встрепенулся, извлек из чулана безнадежно разбитую гитару и целый час стирал с нее  пыль и грязь, отмывал древние винные пятна. Потом попытался настроить инструмент, вяло пощипал струны, прокашлявшись, как-то воровато исполнил собственное сочинение студенческих времен.  Не доиграв до конца, удивленно подумал, чем же так, собственно, восхищались однокурсники, сажая его в середину какой-нибудь лесной поляны и заставляя петь – текст показался до отвращения банальным, вторичным, похожим то ли на Окуджаву, то ли на Визбора, а уж музыка…  Тем не менее Енотов, один в пустой квартире,  заводил все новые песни, и уже начал было подумывать о полузабытой Нинке, но уже через полчаса заунывного воя заболели отвыкшие пальцы, заныл висок, захотелось полежать. Енотов отставил гитару, прилег и тут же уснул.

Пенсионные дни летели еще быстрее, чем рабочие, неумолимо приближался Новый год и, сидя по утрам со своим кофейком, Марк Иванович заметил, что на улице стали появляться фигуры со спеленатыми елками. Это не радовало, как прежде – скорее, раздражало и тревожило, ведь Карен Сергеевич сразу же после праздников назначил дополнительное обследование. Мнительный Енотов теперь усаживался на унитаз, как на эшафот, и вскоре впал в натуральную истерику, обнаружив в интимном месте некий дискомфорт. Снова начались судорожные попытки отвлечься и перед смертью хоть что-то оставить после себя. Енотов бросился по магазинам —  купил мольберт и масляные краски (увлечение юности), поверг в изумление соседку по лестничной площадке, как-то затащив на ее глазах в квартиру настоящий цейссовский телескоп (ярчайшая мечта детства), составил план регулярного посещения петербургских музеев и выставок (дальше плана дело не пошло), сходил даже на авангардистский спектакль знаменитого академического театра, и, совершенно потрясенный, решил больше никогда в театры не ходить (и так мало жить осталось)…

Не помогало ничего: ни книги, ни телевизор, ни Интернет. Некогда с любовью обставленная квартира, которую Енотов содержал в безупречном порядке и в которой намеревался создать отдельный пенсионный рай, теперь давила, душила, пугала, гнала на улицу.  Марк Иванович стал много гулять, причем старался уезжать подальше от дома, рассматривал дома, Неву, автомобили, подолгу обедал в хороших ресторанах, наблюдал за людьми и природой, мечтал. Только если раньше, в юности, он мечтал о том, что МОЖЕТ произойти, то теперь грезил о том, что МОГЛО БЫ БЫТЬ, ЕСЛИ… Сентиментальные прогулки с любимой тростью, подаренной его прежним коллективом  к пятидесятилетию, успокаивали, прибавляли аппетит, легкие столкновения с суровой российской действительностью  (продавцы, официантки, билетерши и проч.) только тонизировали.   И все-таки загнанная на самое дно души мысль о собственной несостоятельности и никчемности, а главное – о теперь уже окончательной невозможности хоть что-то исправить, мучила Марка Ивановича все сильнее. Он все чаще вспоминал свой последний жуткий сон, случившийся перед инфарктом, и страшный, чугунный голос, произнесший за ширмой: «Доброе дело».

Однажды, во время очередной такой длительной прогулки, Марк Иванович очутился около школы, в которой проучился с первого по десятый класс. Это была замечательная школа, построенная еще в 1926 году, в пору  высоких мечтаний и грандиозной ломки старого мира: огромная, как мечта о светлой жизни, просторная, вместившая в себя два отлично оборудованных спортзала, тир, невероятных размеров актовый зал, несколько классов для автодела и слесарные мастерские. Как значилось в одной краеведческой брошюре, некий архитектор, воодушевленный идеей о скорой победе мировых трудящихся масс, спроектировал здание так, чтобы  с высоты птичьего полета оно напоминало стилизованные серп и молот. (Как-то любознательный Енотов с помощью интернетовских спутниковых фотографий проверил означенную гипотезу и установил, что школа напоминает, скорее, дуло винтовки с примкнутым штыком). Как бы то ни было, но дерзновенный архитектор снабдил школу, в духе времени, еще и астрономическим классом, небольшим планетарием и даже настоящей обсерваторией с куполом для телескопа. Впрочем, если класс и планетарий продолжали функционировать еще и  во времена енотовского ученичества (наряду с физикой тогда преподавали астрономию), то вход в обсерваторию, по воспоминаниям Марка Ивановича, всегда был наглухо заколочен. То ли не хватало денег на оборудование, то ли не доставало учителей-энтузиастов, способных по ночам наблюдать звезды вместе с учениками… Однако купол продолжал одиноко торчать над школьной крышей, как вечный символ победы знаний над мракобесием, и время от времени, когда школу ремонтировали перед новым учебным годом, на всякий случай красили и его.

— Ничего там нет, одни голуби, — раздался вдруг рядом детский голос.

Марк Иванович обернулся. Поодаль стояла странная пара: мальчишка лет двенадцати в сдвинутой набок шапке и распахнутом  пальто, с двумя большими портфелями в руках, со старомодным фотоаппаратом «ФЭД» на плече и очень серьезная девочка в больших очках, шубке и шапочке, явно того же возраста, но почти на голову выше спутника. В руках у нее был черный тубус. Мальчишка был розовощек и распарен – видно было, что только что носился по школьным коридорам. Девочка, напротив, была бледна, застегнута на все пуговицы, вокруг шеи аккуратно намотан толстый вязаный шарф.

— Сколько лет просим-просим, толку никакого, — шмыгнув, продолжил мальчишка.

— Миша, пойдем, — строго сказала девочка.

— Это вы про обсерваторию? – спросил Марк Иванович.

— Ну да. Говорят, дорого. На рок-группу деньги нашли — ногами дрыгать, а на науку всем наплевать, — сказал Миша.

— На науку? – удивился Марк Иванович.

— Ну конечно. Даже на какой-нибудь малюсенький телескопик  найти не могут. Или на трубу подзорную. Да хоть бы как у Якова Брюса в Сухаревой башне, не надо нам Пулковской обсерватории… Есть же спонсоры. — Мальчишка сплюнул, горестно махнул рукой.- Планетарий сломался лет сто  назад, — сообщил он деловито, —  до сих пор не починят. Живем, как при этом… Как его… Неолите .

— А вы что же, увлекаетесь? – полюбопытствовал ошеломленный Марк Иванович.

— Астрономия у нас факультативно и только для старших классов, -вежливо  сказала девочка . – Да не ходит никто.  Им неинтересно. Так и создали мнение.

— Да обойдемся мы! Как-нибудь сами… Вот здесь у нее, в тубусе, карта звездного неба, — торопливо заговорил Миша, — сами вычертили, без Марьванны. То, что можно наблюдать в Петербурге и области невооруженным глазом. Можно и телескоп самим построить, делов-то. Галилей же сделал, вот только стекла нужны особые…

— Миша, ладно, пойдем, мне холодно, — строго  сказала девочка. – До свидания.

— Она еще поет здорово, — неожиданно сказал мальчишка. – Ей на морозе долго нельзя, можно горло простудить.

— Миша!

— Ну ладно-ладно, подумаешь… Уж и сказать нельзя. – Мальчишка поправил шапку, внимательно посмотрел на Марка Ивановича, вздохнул и грустно добавил: — Вот так вот  и живем…

Странная пара удалилась.

По дороге домой Енотов с грустью вспоминал свои детские книги по астрономии – наивные, зачитанные, разодранные… Припомнились и вечерние бдения у окна родительской спальни, в котором, кроме Луны,  в светлом ленинградском небе с трудом можно было разглядеть еще пару звезд. В памяти воскресла даже неуклюжая попытка смастерить домашний планетарий из остатков новогодней елки и старой простыни… Между тем решение, избавлявшее его от мучительной мысли о собственной несостоятельности, пришло еще там, у школы, и было оно точным, ясным и вполне выполнимым. Теперь он знал,  торжественно выражаясь, что сможет оставить после себя.

… На другой день, к обеду,  Марк Иванович, не без некоторого волнения, прихватив для важности трость, пошел в школу. Он не был там с выпускного бала, хотя до сих пор отчетливо помнил, где что располагалось – где учительская, где медпункт, где кабинет директора и  даже пионерская комната. Неожиданным оказалось только наличие вахты у входных дверей – в его детстве такого не было.  За барьером  сидела  вполне доброжелательная и еще крепкая бабуля.

—  Вообще-то, молодой человек, детей у нас встречают на улице, — пожевав губами, объявила она. – Но вас я тут еще не видала, тогда пройдите. Какой класс-то? Сейчас заканчивают… — ее последние слова заглушил внезапно взревевший прямо над головой звонок. Марк Иванович от неожиданности втянул голову в плечи и даже слегка присел.  Бабуля невозмутимо выждала паузу, и в наступившей звенящей тишине закончила:

-… пятые и шестые.

— Мне бы, собственно, к директору, — прочищая ухо, сказал Марк Иванович.

— А кто нашкодил-то? Никак снова Ефимов из шестого-«Б»? Вот паразит, всю школу замордовал. А что, — вахтерша доверительно отнеслась к Марку Ивановичу, перегнувшись  через барьер — родители, конечно, сами не могут, они, конечно,  все на работе, все денег мало. Взяли и  дедушку подослали.

Между тем вестибюль, словно бурлящей лавой из проснувшегося вулкана, наполнился «пятыми и шестыми»;  поднялись такой гвалт, грохот, возня и мельтешение, что последние слова вахтерша прокричала Енотову прямо в ухо.

— Да нет же, — заголосил он в ответ,- ничего такого! Я по делу. Я тут когда-то учился…

— Никак спонсор? – крикнула бабуля. – Я тогда сама проведу! Семенова! Семенова, иди сюда! Посидишь за меня пять минут!

Из галдящей, беснующейся, топочущей толпы вынырнула аккуратная старшеклассница, кивнула и с важным видом прошла за бабулин барьер.  Вахтерша цепко ухватила  Марка Ивановича за рукав и потянула прямо в пучину. Инстинктивно Енотов стянул с головы шапку.

Она вообще-то сейчас на уроках, Марианна Феликсовна, — кричала вахтерша, торя путь, — но там тихо, сможете посидеть, отдохнуть!

В вестибюле пахло котлетами, потом и хлоркой; на стене висел портрет известного на всю страну политического деятеля, под ним, на специальной полочке, сохли три красные гвоздички, белел некий поясняющий текст.

— Тоже благодетель, вроде вас – узнали? Тоже тут учился, меценат, — орала бабуля по дороге, — без него бы нам совсем труба. Стадион видали? Его работа. Весь район ездит, соревнуется… И стеклопакеты поставили!

Марка Ивановича несколько раз задели локтями, коленями,  чувствительно отдавили ногу, разок налетели на него с размаху, угодив головой в живот; похоже, даже ущипнули. Все это сопровождалось диким воем.

По широкой лестнице они поднялись на второй этаж, где, как и во времена Марка Ивановича, и похоже, начиная с 1926 года, располагался кабинет директора – самое священное, недоступное и загадочное место в школе. Напротив всегда был медпункт – он и сейчас там оказался. Здесь всегда висел стойкий запах лекарств,  было относительно тихо и в памяти Марка Ивановича немедленно всплыло позабытое слово «манту». Вахтерша, почему-то пригибаясь, осторожно подвела Енотова к двери, на которой висела стеклянная табличка «Директор», тихонько постучала полусогнутым пальцем, потянула за ручку. Дверь осталась на месте.

— Так и есть – на уроках. Ну вы здесь посидите, отдохните, марочки вон посмотрите, она скоро будет, Марианна Феликсовна. Стульчик вот. А я пойду, а то скоро перемене конец, Семенова уйдет, а никого и нет – влетит мне от директора.

Вахтерша ушла.  Марк Иванович огляделся и действительно  — в стороне, поближе к большим окнам, обнаружил несколько стендов с почтовыми марками. Выставка называлась «Коллекция марок «Азбука». Филателистический кружок Сергеева А.П.». Енотов побрел мимо стендов. Каждой букве была посвящена отдельная экспозиция, состоявшая, в основном, из марок СССР и бывших социалистических стран. «Ананас», «Апельсин», «Аисты» — коллекция Саши Егорова, 5-й «А»… «Гусеобразные» — коллекция Эдика Симоняна, 5-й «А»… Космическая тематика, особенно привлекшая Марка Ивановича, посвящалась первому космонавту планеты. Она шла под литерой «Г» — Гагарин,  и была снабжена большим гордым плакатом – «Юрий Гагарин – сын России!». «Ну-ка, ну-ка, — пробормотал Марк Иванович, вглядываясь в марки. Коллекция оказалась неожиданно занимательной, сюжеты были подобраны в строгом хронологическом порядке, некоторые  работы Енотов увидел впервые: «Посещение Калуги», «Визит в Чехо-Словакию»(орфография, как говорится, сохранена)… На самом почетном месте красовалась первая, довольно скромная марка:  фотография Гагарина в строгом костюме, белой рубашке и галстуке, на фоне светлого круга; слева была изображена ракета, не имеющая ничего общего с кораблем «Восток», справа – золотая звезда Героя; над всем этим, как газетный заголовок, надпись – «Человек страны Советов в космосе»…   Каждому разделу выставки предшествовала краткая аннотация. Похоже, неизвестный собиратель отразил все этапы гагаринской жизни.Не было только трагического 1968 года. Марк Иванович прочел имя коллекционера – «Миша Филатов, 5-й «А».

— Понравилось? – раздался рядом уже знакомый голос. Так и есть – поодаль стояла та самая странная парочка, вчерашние знакомцы. На этот раз они были в школьной одежде, на рукавах краснели повязки «Дежурный». Волосы у мальчишки торчали в разные стороны,  мокрые и растрепанные, у девочки оказалась  аккуратная стрижка «каре».  Она то и дело притрагивалась к своим большим очкам.

— Миша Филатов – это я, — представился мальчишка, — а это – Мила Смирнова, вы до нее еще  не дошли. У нее – американцы, папа привез. Дежурим вот на переменах, чтобы марки не поперли.

— «Лунные экспедиции» вообще-то называется, — недовольно поправила девочка. –Ну да, американцы, и что?  При  чем тут папа? Летали бы наши, были бы и русские марки. А так – только советские беспилотные аппараты.

— Ну,  тоже интересно, — нехотя согласился мальчишка. – Но Гагарин-то все равно первым был. Я его три года собирал: детство, учеба, сам полет и все такое последующее.

— Хорошо подобрано, — похвалил Марк Иванович. – Вот только последнего года жизни нет. Юрия Алексеевича.  Или просто марку не выпустили?

— Из принципа нет, — мрачно сказал Миша.-  Чего позор-то  выставлять. Такого человека не уберегли.

Марк Иванович пошлепал по карманам.

— Есть тут у меня… кое-что, — Енотов извлек из нагрудного кармана пиджака забытый целлофановый пакетик с марками советского периода, приобретенный по случаю на Главпочтамте. – А ну-ка, давайте посмотрим.

Все трое присели на корточки у стоящего рядом стула, сдвинув головы. Марки  из пакетика были осторожно разложены и  изучены – Гагарина среди них не оказалось. Зато были другие изображения, в том числе и космические —  на все буквы алфавита.

— Не повезло вам, — сказал, наконец, Марк Иванович. — В моей коллекции тоже нет, как ни странно. Ладно, забирайте все это, обменяете на что-нибудь.

-Да есть тут у меня одна, дома,- засопев, объявил Миша.  – Выменял на толчке в «Юбилейном». Как раз 1968-й.  Я ее все равно выставлять не буду.  Принести взамен? А то неудобно как-то…  Эти ваши все вместе  на тонну с лишком потянут, не меньше, — авторитетно добавил он. — Если каждая по 180.

— Ну, если не жалко, — сказал, с трудом выпрямляясь, Марк Иванович,  — валяй, тащи. А эти забирай, я еще принесу.

— А когда…  А когда вы снова придете? – хором спросили дети.

Енотов хотел ответить, но тут заметил подходящую к ним полную и коротко стриженую женщину лет пятидесяти, в сером пиджаке и юбке, белой водолазке с золотым крестиком навыпуск. Сразу стало понятно, что это — директор. Ее выпуклый живот снизу был подчеркнут горизонтальными складками, которые образуются на юбке от долгого сидения.  В руках она держала глобус. Марк Иванович несколько удивился обилию золота в ее ушах и на толстых пальцах. На пышной груди директора разместился депутатский значок.

— Опять все те же, — сказала она громко, как на уроке,  – Миша и Мила.  А что это за «дежурство» у моего кабинета?

— Выставку охраняем, Марианна Феликсовна! —  бодро вскричал Миша. — Пока вас нет! Утаскивают марки-то.  И вот посетитель пришел, интересуется.

— Ладно, марш на урок, сторожа. Что там у вас? География? Захватите глобус для Марии Ивановны. А вы что же, — обратилась женщина к Енотову, — в самом деле, пришли нашу выставку посмотреть? Или на работу устроиться? Мужчины нам нужны!

— Не совсем, — строго сказал Марк Иванович, быстро входя в знакомое до боли поле делового общения. – Марки – это хорошо. Но я по другому поводу.  Я, собственно, к вам.

-И по какому это по-оводу? –  женщина сказала это  неожиданно тонким и умилительным голосом, каким бабушки обычно сюсюкают маленьким внукам: «А вот еще ло-ожечку – за папу!». При этом она широко, по-дружески,  улыбнулась и неуловимым жестом поправила что-то в своей стрижке. – Так вы из гороно? Или от Ивана Ивановича? Заждались, заждались, ох,  как заждались мы вас… А что же мы тут стоим-то, пожалуйте ко мне. Я вам чаю налью. Марианна Феликсовна Гольцева, — вдруг представилась она, протянув Енотову пухлую влажную ладошку, левой рукой поворачивая при этом ключ в замке.

… Самое загадочное место оказалось неожиданно маленьким и традиционным офисом – с трудом здесь разместился стол директора с телефоном и кипой бумаг, к нему впритык и перпендикулярно еще один, поменьше – для совещаний. В центре его красовалась ваза с засохшими кленовыми листьями. В углу, на тумбочке, стоял плоский экран заграничного телевизора. На стене висел квартальный календарь с передвижным красным квадратиком, с эмблемой и вождями партии, которую представлял бывший ученик-благодетель. Рядом разместился цветной фотопортрет президента страны. Были еще стеллажи, сплошь уставленные папками и скоросшивателями, на одной из полок стоял электрочайник. За стеллажи стыдливо была запихнута стенгазета с детскими фотографиями директора и окончанием летящей фразы, написанной плакатным пером – «… нем рождения!». Марк Иванович, не утративший еще номенклатурных повадок, уверенно утвердил пальто, шапку и трость на стоящей у двери металлической вешалке, пригладил волосы, вальяжно расположился на ближайшем к директору стуле.

— Так вот, уважаемая…э-э…Марианна Феликсовна. Разрешите отрекомендоваться  и мне – Енотов, Марк Иванович, бывший сотрудник (тут Марк Иванович веско взглянул прямо в лучащиеся светом глаза директора и назвал свой банк). Ныне на пенсии. Учился когда-то в вашей школе, — с довольным смешком Енотов завершил знакомство и замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. За дверью загремел звонок, возвестивший о конце перемены, невнятный гул голосов  стих.  Глазки Марианны Феликсовны совсем пропали за широкой и счастливой улыбкой.

— Как это здорово! – пропела она. – И в каком же году, позвольте спросить, вы закончили?

— В шестьдесят восьмом, — погрустнев, ответил Марк Иванович. – Тяжелый год был. Помните, чехословацкие события, Гагарин разбился…

— Как же, как же, — нараспев сказала Марианна Феликсовна. – И вы, значит, сразу в Финансово-экономический? У нас многие кончили.

— Ну, вроде того, — Марку Ивановичу совсем не хотелось пускаться в воспоминания; надо было переходить к делу.

— Так вот, Марианна Феликсовна, пришел я к вам… как бы это поточнее выразиться? Ну, словом, долг отдать, что ли…

— Понимаю, — торжественно прошептала  директор. – Чайку не желаете?

— Отчего же, можно и чайку, — Марку Ивановичу показалось, что произнес он эту фразу, как какой-нибудь купчик из пьесы Островского. – Короче говоря, есть намерение… пожертвовать, что ли… ну, подарить любимой школе некую сумму денег.

— Вам черный или зеленый? – заботливо спросила Марианна Феликсовна, — расставляя на столе чашки из костяного фарфора.

— Черный, пожалуйста.

— Что же, это ваш банк решил помочь? Или по просьбе Ивана Ивановича? Нам, честно говоря, так и не хватило на пищеблок, а это, знаете ли, главное… Кстати, тогда Иван Иванович обратился к вашим конкурентам, но они обиделись, что телевидение не показало. Представляете? И больше не дали.

— Ни то, ни другое, — безмятежно отвечал Марк Иванович. — Я, некоторым образом, из своих сбережений. Личных.

Чашка Марка Ивановича наполнилась, но кипяток продолжал переливаться через край.

— Осторожнее, Марианна Феликсовна! – вскричал Енотов, ловко отодвигаясь от стола, но зачем-то приподнимая колени. Кипяток полился на пол.

— Ах, извините, Боже мой, это так неожиданно… Сейчас, сейчас, сейчас… Такая неуклюжесть… Сахар берите. И сколько же, позвольте узнать… Где-то тряпка была. То есть, какими средствами вы располагаете? Наш пищеблок… он совсем старый, чуть ли не довоенный. Нет, опять кто-то тряпку умыкнул – доску вытирать, наверное, — что за люди! Из дома не принести!

— Нет, я бы мог, конечно,  и пищеблок, но… Есть тут у вас одна особинка, — загадочно гнул Марк Иванович свою линию, вытирая стол носовым платком. – Купол.

— Купол? Какой купол?

— Купол школьной обсерватории. Я на него всегда смотрю, когда прогуливаюсь.

Зазвенел телефон. Директор нервно схватила трубку, послушала, коротко бросила: «Боря, потом, все потом. У меня важные переговоры.  Ну все, все…». Лоб ее сморщился от невероятного усилия постичь сказанное.

— Конфетки вот… берите.

— Видите ли, я еще в детстве охотно занимался астрономией. У нас был самый настоящий планетарий, только маленький. В этой школе. И вот, представьте, узнаю от ваших ребят…

— Миша и Мила, конечно, — как сквозь сон, сказала Марианна Феликсовна.

— Именно. Узнаю, что он сломался, купол, как всегда, заколочен, астрономию не преподают. По зрелому размышлению, — Марк Иванович сделал паузу, надул щеки, и,  спустя мгновение, шумно  выдохнул:

— Миллионов пять, я думаю, можно дать. И мой телескоп в придачу. Немецкий, фирмы Цейса.

В кабинете повисла тишина. Директор с минуту смотрела на Марка Ивановича со странным туповатым выражением – смесь нечаянной радости и вечного женского презрения к богатому старперу, которому деньги некуда девать.

— Вы не можете дать напрямую, — наконец, сказала она. – У нас все еще не принят закон о меценатстве. Это я вам как депутат говорю.

— Что за бред! – возмутился Енотов, подпустив в голос руководящего металла. – Это – мои деньги, что хочу, то и делаю.

— Нет, — твердо сказала Марианна Феликсовна. – Это мы уже проходили. Только через благотворительный фонд. И только через тот, который утвердит районо. И только через тендер. А тендерный комитет заседает два раза в год, вот только недавно осенний был. Иначе ни по каким документам не пройдет. И еще неизвестно, утвердят ли они планетарий. В школе проблемы с пищеблоком.

— Я… хочу… дать… школе… пять… миллионов… личных… денег, — грозно, с расстановкой, произнес Енотов.  – Я хочу, чтобы в школе были планетарий и обсерватория.

— А я не хочу сидеть! – неожиданно взвизгнула директор, но тут же осеклась, положив на горизонтальную часть груди пухлую ладонь с золотыми кольцами. – Ну как вы не понимаете, уважаемый Марк Иванович, мы – бюджетная организация, у нас строгая отчетность, проверки каждый квартал, ревизия! Я тоже любила… люблю астрономию. И я понимаю детей, они нам уже все уши прожужжали, особенно этот Миша со своей матерью-алкоголичкой. Не выходит у нас, в народном образовании, все просто и ясно: захотел – и дал. А нам не взять! Не разрешают! Еще ЕГЭ этот дурацкий навязали…

— ЕГЭ-то при чем? — удивился Марк Иванович.

— Да бардак кругом, — Марианна Феликсовна с грохотом отодвинула ящик стола, достала мобильный телефон, набрала номер, и, глядя на Енотова, стала ждать. «Мария Ивановна? — сказала она в трубку. – Зайди ко мне. Прямо сейчас. Ну и что, что урок. Зайди, дело есть».

— Вы чай-то пейте, — недовольно сказала она Марку Ивановичу, вернув телефон на место, — остынет.

— А вообще, — заинтересовался Енотов, — помогает еще кто-нибудь?

— Да есть тут у нас родители… На таких джипах  детишек привозят, что пять ваших… лабораторий… можно оборудовать, — недобро сказала Марианна Феликсовна.

— Обсерваторий, — поправил Марк Иванович.

— Вот именно.  А потом ходят тут, выговаривают – и это не то, и это не так. Обеды, мол, холодные, ложки жирные, салфеток нет… Салфеток! – горестно воскликнула директор. – А  с другой стороны – полшколы нищих. Ну, бедных.  Район-то у нас – сами знаете, рабочая застава. Одни спонсоры, блин, кругом. Извините, волнуюсь…  Это кто у кого спонсор!  Миша ваш – сама видела – котлеты ворует в столовой, в портфель запихивает, домой несет – говорит, матери. Лежит, говорит, мама, болеет — не встает. Ну правильно – пьет мамаша каждый день беспробудно, где ей встать.  Ну он-то еще ничего, как ни странно, спокойный мальчик. А вот Ефимов из 6-го «Б» – так тот вообще банду сколотил, всю школу терроризирует, малышей, кого родители не встречают – грабят. Натурально, грабят! Хорошо, не бьют… Филатов-то ничего, спокойный мальчик, все за Смирновой бегает, как хвостик. Мила у нас вообще способная девочка, выступала на конкурсе Образцовой. Так Мишка бегал под сценой, всем мешал, все ее на свой старый аппарат фотографировал. А уж хлопал-то, как ненормальный! Вот она, Смирнова, из богатых, папа – так тот вообще из американской корпорации, что-то там  по фармацевтике. Иногда подбрасывает по мелочи – на краску там, кисти. А у того же  Мишки Филатова мать – пьянь, оторва, нигде толком не работает, вечно шляется, мужиков, естественно, водит… Будем ставить вопрос о лишении родительских прав, сколько же можно убеждать. Так нет – по вызову приходит, юлит, выкручивается, мол, все —  завязываю, в последний раз типа, больше не буду… Ну, верим пока, что делать.  А отца его тоже где-то по пьянке убили, недавно совсем, года не прошло.  Раньше являлся тут – я, мол, афганец, бывший летчик, чуть ли не космонавт. Алконавт! Что с них возьмешь, уродов… А вы говорите – «салфетки»…

Марк Иванович ничего такого  про «салфетки» не говорил, но спорить не стал. Слушая ударный директорский монолог, он вдруг подумал – правильную ли сумму предложил? Если страшный диагноз Абрамяна подтвердится, никакие миллионы его не спасут, уж это то поживший и повидавший Енотов знал точно. А если, все-таки, анализ был ошибочным? Если все-таки случится чудо – ну, перепутала какая-нибудь дура бумажки, бывает же такое – хватит ли ему пяти оставшихся миллионов на безбедную старость? «Вот гусар», — огорченно подумал про себя Марк Иванович и украдкой взглянул на директора.  Марианна Феликсовна, вздыхая, перебирала лежащие на столе бумаги. В ее руке появилась дорогая зажигалка «Ронсон», которой она иногда непроизвольно постукивала по столу. «Может, миллионом обойдемся?», мысленно терзался Енотов. « Еще ведь не поздно отказаться, переиграть, благо мудрые наши законы настойчиво  рекомендуют…  Правильно она говорит, эта Марианна. Что ты, пень старый, жизни, что ли, не знаешь? Ну даже если фукнешь ты тут свои миллионы на звездное небо, так разворуют же половину, как водится. Эта же Марианна и прикарманит. Что ты, проверять, что ли, явишься с того света?»  .

За дверью послышался торопливый стук женских каблучков.

— Вот, Марк Иванович, давайте лучше молодежь нашу послушаем, она у нас самая умная, — сказала директор, не поднимая головы. После короткого и  уверенного стука дверь распахнулась, в кабинете возникла молодая стройная девушка, лет двадцати пяти.  Увидев ее, Марк Иванович внезапно и остро почувствовал свою несчастную старость. Девушка была хороша, но не ослепительно, не вызывающе – при ее появлении в кабинете, казалось, просто посветлело и посвежело      За закрывающейся дверью, успел заметить Енотов, мелькнула знакомая вихрастая голова.

— Вызывали, Марианна Феликсовна? – весело спросила девушка, скользнув зелеными, с искоркой, глазами по Енотову. Марк Иванович непроизвольно втянул живот, кашлянул.

-Вызывала. Вот, знакомьтесь — Мария Ивановна, учитель географии, факультативно астрономию ведет. Недавно из Герцена. Господин Енотов, Марк Иванович, наш ученик, сотрудник банка, теперь на пенсии. Хочет нас поспонсировать. Садись, Мария Ивановна.

— Неужели? Как интересно, –  девушка, не церемонясь, села прямо  напротив Енотова, глядя на него со  все возрастающим вниманием.  Какие приятные духи, отметил Марк Иванович.

— Решил, в некотором роде, долг отдать, — неожиданно для самого себя  вякнул он и покраснел. Глупый пафос, уместный в общении с директором, рядом с этой юной учительницей показался лишним.

Маша  вопросительно посмотрела на Марианну.

— Марк Иванович хочет перевести на школу пять миллионов рублей личных денег, — бесцветным голосом сообщила та, пристукнув по столу зажигалкой. – И. между прочим, на твой планетарий и обсерваторию.

Глаза Марии Ивановны, и без того большие, слегка округлились, она схватилась ладонью за рот, откинулась на спинку стула.  Марк Иванович, не без некоторого облегчения, заметил, что обручальное кольцо на ее безымянном  пальце отсутствует.

— Пра-авда? Целых пять миллионов? Своих собственных? Невероятно…

Марк Иванович опять утвердительно надул щеки и шумно выдохнул, подтверждая сказанное. «Ну, все», — мелькнуло в его голове, «теперь обратной дороги нет». Было там, в голове, еще что-то про груздя, которому надо зачем-то полезать в кузов, но Енотов решительно прогнал последние сомнения. На него вдруг напало вдохновенное многословие:

— Цены мне известны. Сначала, естественно, общий ремонт помещений, потом покупка оборудования —  компьютеры, фототехника, приборы, — витийствовал Енотов. – Установка и  настройка —  это целая история. У меня остались кое-какие связи с немцами, если делать, то только с ними – полностью, под ключ. Они умеют. Полагаю, один только купол, если по уму, потянет миллиона на два. Литература, карты звездного неба, макеты спутников. Можно даже спускаемый аппарат «Востока» заказать, сейчас это не проблема. Макет «Шаттла», в разрезе. Сделать выставку об истории космонавтики. Туда же и филателию приспособить, я тут у вас видел коллекцию Филатова, очень недурно. Я и собственную подарю. Кстати, и телескоп  отдам свой, — немецкая оптика, Цейс. И вообще, — Марка Иванович понесло, как товарища Бендера, — делать, так делать по-человечески. Не надо, понимаешь,  мелочиться… на мечте.

— Это вы правильно сказали, — тихо промолвила Маша, глядя на Енотова с каким-то недоверчивым ужасом.

— И-эх, мечтатели! – Марианна выбралась из-за своего стола, подошла к двери и выглянула в коридор.  «А вы зачем здесь? Марш на урок, Мария Ивановна сейчас вернется», послышался ее командирский голос. Затем она вернулась в кабинет, зачем-то закрыла дверь на ключ и, боком продвигаясь за спиной раскинувшегося на стуле Марка Ивановича,  подошла к окну.

— Не желаете? – она издали показала Енотову пачку длинных дамских сигарет, распахнула форточку и щелкнула своим «Ронсоном».-  Маше не предлагаю, ей еще урок вести.

— Спасибо, я уже давно не курю. Пятнадцать  лет  и три месяца, — победоносно глядя на Машу, сообщил Марк Иванович. «Тоже дымит, вот курица», огорченно подумал он про нее, «гробит здоровье. Пожелтеет потом, начнет кашлять, канцероген ведь». Как всегда при мысли о возможном раке, настроение Енотова стало стремительно ухудшаться. «Ну почему всегда так, — расстроено размышлял он, «как встречу хорошую девушку, так препятствие. И здесь, похоже, ничего у меня не выйдет. Просто не успею».

— Ну, ладно, — неслось от окна между затяжками, — допустим, найдем мы фонд. Слышишь, Мария Ивановна, ищи теперь фонд, твоя работа. И не приставай больше ко мне! («Да найду!» -отчаянно  махнула рукой Маша).  Откроем планетарий, район позовем, город. Телевидение. («Марка Ивановича портрет повесим!»  опять вставила пылкая Маша, Енотов тут же выпрямился. —  Районо беру на себя, депутат я или нет, в конце концов.  Но вот что меня тревожит, товарищи.

Марианна выкинула окурок в форточку, вернулась за стол.

— Кто ходить-то будет? На эту самую астрономию? Миша с Милой – за пять миллионов рублей? Много ли к тебе на кружок ходит, Мария?

Маша вскинулась возразить, но директор не дала:

— Вот то-то и оно. А в столовую, — тут Марианна непримиримо ткнула пальцем в сторону Марка Ивановича, — ходят все. В том числе санэпидстанция. В наш пещерный пищеблок.

— Будут ходить, — тихо, но твердо сказала Маша. И опять она в упор посмотрела на Енотова своими ясными зелеными глазами. «Неужели это ты, наконец?» — вдруг открылась ему в этих глазах  обжигающая, захватывающая дух, невероятная глубина, «неужели ты?». В душе Марка Ивановича шевельнулись совершенно недопустимые здесь, в директорском кабинете,   воспоминания о женских острых локтях на его плечах, о невозможно тонкой талии, которую он, казалось бы, совсем недавно сжимал обеими руками в танце, о чьей-то нежной щеке, прижимающейся, как бы ненароком, к его щеке… «Успею еще, как же»,  со злобной иронией и  ненавистью к себе подумал он, «времени еще много. Успею…»

Снова за дверью загремел неутомимый звонок.

— Ну, если все правильно сделать, — очнувшись, произнес Марк Иванович, — желающих можно со всего района собрать. А то и из города. Сделаем, понимаешь, пиар. Что-то мне не очень верится, что в Домах пионеров… или как их там сегодня… есть обсерватории с телескопами. Даже планетарий у нас профессиональный один на весь Петербург. Пулковскую обсерваторию – и ту собираются сносить. А что вы хотите – капитализм! Вот мой мобильный телефон, — деловито сказал он Маше, протягивая ей визитку с бывшей работы, -с нетерпением  буду ждать вашего звонка – на какие реквизиты деньги переводить. Только не затягивайте, времени у меня осталось мало… Спасибо за чай.

Последние слова  Марк Иванович проговорил глухо, в шарф, поскольку уже стоял у вешалки и натягивал на себя пальто. Потому-то, вероятно, их и не расслышали. Прощание оказалось деловым и коротким. Спускаясь по лестнице, Марк Иванович обернулся: наверху, провожая его взглядами, стояли все четверо:  Марианна Феликсовна, Мария Ивановна и странная парочка – Миша и Мила. Солнечный луч пробился из окна, осветил их на мгновение; мальчишка махнул  рукой, крикнул «До свидания!» и сошел   на несколько ступенек вниз.  У Енотова почему-то перехватило горло, он нелепо взмахнул тростью в ответ  и почти выбежал в морозный зимний день.

… Прошла неделя. Марк Иванович успокоился, потихоньку вернулся к прежней размеренной жизни. Единственное, что вносило в его существование необычный акцент – это приятное воспоминание о школьном приключении и о юной Марии Ивановне. Енотов умел ждать; опасаясь гриппа, старался не бывать в многолюдных местах и потому больше в школу не наведывался;  продуктов набрал сразу на полмесяца, много читал, спал, попробовал набросать на холсте «зимний день в сквозном проеме»; получилось недурно. В квартире теперь к запаху кофе примешивался волнующий дух масляных красок. Появилась даже небольшая новогодняя елка; кряхтя, Марк Иванович достал с антресолей коробку с украшениями, нарядил деревце. Накануне праздника позвонила, наконец, радостная Маша – счастливым голосом поздравила Марка Ивановича с Новым годом, продиктовала реквизиты благотворительного фонда, сообщила о благожелательной реакции районо («Там просто все попадали!») и потребовала его цветную фотографию; договорились, к радостному испугу Марка Ивановича,  о встрече у него дома для переговоров о дальнейших действиях.  В тот же день Енотов пошел в родную  сберкассу, отстоял небольшую очередь, оформил перевод и снял еще наличных. Привычная ко всему знакомая операционистка даже привстала со своего места, когда Марк Иванович, барственно опираясь на трость, покидал офис.

Дома Енотов довел до блеска и без того музейную квартиру, выбросил пустые бутылки. Некий творческий беспорядок — для произведения романтического эффекта —   оставил только у мольберта. Спохватившись, протер изрядно запылившийся телескоп,  в задумчивости постоял на кухне – что бы такого приготовить на праздничный ужин? На свет явились французский коньяк и французское же вино, а также самые изысканные деликатесы. Дальновидный Марк Иванович приобрел и подарок – несметно дорогой золотой перстень с маленьким бриллиантом, упокоенный до времени в синей бархатной коробочке.  Были приготовлены и особые, прибалтийские, ароматизированные свечи, выглажены брюки и отутюжена новая рубашка.

Проблема вышла только с фотографией; перебрав с десяток, Енотов остался недоволен всеми – то  своим плаксивым лицом (так на нем отражалась крайняя степень задумчивости), то слишком угрюмым видом, исполненным страдания (это снимали на работе), то, наоборот, разухабисто запьянцовской физиономией, попавшей в кадр на какой-то давнишней вечеринке. «Декабрист!» — с негодованием подумал про себя Марк Иванович и решил в другой раз сняться в фотоателье «на портрет».

И вот когда уже все, наконец, было готово, а до прихода трепетной Марии Ивановны оставалось не более получаса, случилось то самое «непредвиденное», чего побаивался доктор Абрамян. Марк Иванович неловко нагнулся на кухне , чтобы поднять с пола забытый совок, и острая, нарастающая, беспощадная боль пронзила его поясницу. Енотов охнул, мешком рухнул на пол и  замер, стараясь не двигаться. Но оглушительная, всепоглощающая, кинжальная   боль не обратила на это никакого внимания; напротив, она ударила еще раз, эхом отозвалась в низу живота, затрепетала в промежности. Никогда еще за всю свою жизнь Марк Иванович подобного не испытывал. Рыча и подвывая от боли, он приполз в кабинет, схватил со стола мобильник, теряя сознание, набрал номер доктора…  Маша столкнулась с санитарами, выносящими Марка Ивановича, в дверях его квартиры. Он был без памяти.

… Прошло еще четыре месяца. Енотов уже не вставал с постели. Он страшно похудел, полностью облысел, безвольно, часами, смотрел в окно на зеленеющие по весне ветки деревьев, о чем-то напряженно думал. Когда его брили, и он видел свое изнеможенное лицо в зеркале, ему вспоминался самый первый странный сон, где он увидел себя на Судилище дней, в последние, как выясняется, минуты жизни, в образе грязного, воняющего мочой старика. Впавший в прострацию, Енотов лишь отметил про себя этот прискорбный факт… Иногда заходили врачи, среди них Карен Сергеевич – они что-то говорили ему, ободряли; он не слушал, лишь по-прежнему испуганно глядел на волосатые пальцы Абрамяна. Между собой врачи общались только шепотом, недовольно покачивая головами. Напоследок в Марка Ивановича воткнули резиновую трубку, по утрам он видел, как из-под него забирали пластиковый резервуар, заполненный густой, красноватой жижей.

Благодаря заработанным за жизнь миллионам, он умирал теперь  в отдельной вип-палате, с телевизором и роскошной сантехникой. Ему за фантастические цены закупали импортные лекарства, его обихаживали лучшие врачи города, обслуживал самый вышколенный персонал. К нему старались никого не пускать, да и, в общем, некого было.  В первое время наведывалась Маша, передавала приветы, апельсины и яблоки. Они так и лежали в тумбочке, портились, — нянечка, недовольно бормоча, их выбрасывала. Потом он и вовсе попросил Марию Ивановну не приходить, поскольку все уже было ясно, а ее живая, брызжущая энергия только раздражала. Свое «доброе дело», пусть и второпях, напоследок, он все-таки  на этом свете уже совершил, и,  может быть, это было тем единственным, что он довел до конца, тем, что действительно нужно было сделать.

Однажды, в те редкие уже минуты, когда, благодаря лекарствам, боль ненадолго стихала, и к Марку Ивановичу возвращалось сознание, нянечка принесла ему письмо. Оно было от Маши.

«Дорогой Марк Иванович!» — писала она.  «Во-первых, ни в коем случае не сдавайтесь! Известно немало случаев, когда люди, находясь даже в таком положении, как у Вас, излечивались исключительно благодаря усилиям воли. А во-вторых, у нас тоже не все благополучно, но мы надежды не теряем, ждем Вашей помощи.  А получилось вот что: как только пришли Ваши деньги, началась работа. Все- и учителя, и дети, и даже родители впали в такой энтузиазм, что буквально за пару месяцев построили абсолютно улетную  обсерваторию, с настоящей техникой, открывающимся куполом. Представляете, он даже вращался! Компьютеры новейшего поколения! В телескоп не то, что лунные кратеры, луноходы можно было разглядеть! Наш планетарий наладили Ваши немцы, туда сразу установилась очередь, стали приезжать любители из других городов. Была, натурально, торжественная церемония, понаехало множество великих людей, настоящие космонавты из Звездного городка, ученые из Пулкова, депутаты и губернаторы, словом – шум на весь мир. Одних телекамер Марианна насчитала десять штук. Ну так вот – начали мы занятия. В первые дни народ валом валил, никакого отбоя не было – настоящий бум по космосу, как после полета Гагарина. Без Миши и Милы я бы одна не управилась, домой приходила за полночь, а утром опять  на уроки. И что же Вы думаете – пришла беда, откуда не ждали: однажды ночью, уже под утро, произошел пожар. В одночасье почти все погибло. Пока приехали расчеты, пока добрались до крыши,  пока мы все прибежали – только и успели, что вытащили Ваш телескоп, который еще, впрочем, можно попытаться восстановить. Ну и несколько процессоров спасли. А планетарий практически весь сгорел. Теперь идет следствие, говорят – неисправная проводка была, сигнализация тоже подвела, а в целом, как всегда – бардак и бесхозяйственность…

Теперь наш купол опять заколотили, и когда все восстановят – неизвестно. Марианна торжествует, достала меня уже со своим пищеблоком – «я же вам говорила, я же предупреждала». И в довершение ко всему — распался  мой маленький актив.  Мишу Филатова отдали в детский дом, его мать окончательно спилась. Бедный мальчик искал ее однажды всю ночь, бегал по району один, в мороз – нашел где-то на улице, в грязи, а поднять не может, плачет.  Представляете? А он мне еще рассказывал: «Знаете, Мария Ивановна, какая ясная ночь была? Я даже созвездие Плеяды разглядел и Полярную звезду». Я сама чуть не расплакалась. Мать лишили родительских прав и отправили на принудительное лечение, так, говорят, она и оттуда сбежала. Мишу я иногда навещаю, а вот Милу уже не достану – ее отец пошел на повышение в своей американской корпорации, и вся их семья уехала в Штаты. Видели бы Вы, как они с Мишей прощались в аэропорту! Он все фотографировал ее своим ФЭДом, а она ему кричит: «Не снимай меня, не снимай, ты же видишь, что я плачу!» А потом как обнимет его, как поцелует – еле оторвали, настоящая истерика с ней случилась, очки разбились. Вот Вам и 5-й «А»!

Словом, Марк Иванович, выздоравливайте и возвращайтесь скорей, нам без Вас снова не подняться. А интерес-то есть, Марианна не права. Дело в том, что после пожара космический бум в нашей школе действительно сошел на «нет», всем вдруг стало как-то неинтересно, на кружок ходить перестали. Марианна по этому поводу совсем меня заела – «я же, мол, говорила…». Но вот сижу я как-то вечером одна, проверяю тетради, и вдруг слышу – скребется кто-то в дверь. Открываю – а там опять парочка – мальчик и девочка, такие важные, серьезные. «Мария Ивановна, а занятия будут? Мы хотим узнать про планеты и звезды.  И планетарий хотим восстанавливать». Представляете?

Ну и в завершение еще одна новость   — я выхожу замуж, и даже, странно сказать, сама скоро стану мамой, поздравьте меня.

До свидания, дорогой Марк Иванович, выздоравливайте и возвращайтесь, вся школа ждет Вас с нетерпением. Да, чуть не забыла – Миша просил передать Вам марку с Гагариным, какой-то его должок, как он говорит. Я вложила ее в конверт».

…Марк Иванович, заботливо приподнятый на подушки, уронил письмо на грудь, стал смотреть в окно, на зеленые весенние сумерки. Показались первые робкие звездочки, мерцающие от восходящих потоков нагретого городом воздуха. Из-за облака вышел тонкий серп растущей Луны. Марк Иванович закрыл глаза, из-под век его скользнули две мутные слезинки, застыли на впалых щеках…

Утром его унесли. Через полчаса  в палату пришла нянечка, сняла с кровати белье, сложила его в черный целлофановый мешок, скатала матрац и, бормоча что-то, ушла. Следующей появилась уборщица в синем халате, палата наполнилась запахом хлорки и мокрых тряпок.. Женщина быстро протерла  металлические  части, затем взялась за швабру.  Маленький клочок бумаги с перфорацией по краям, валявшийся под кроватью изображением вниз, был ею аккуратно сметен в совок, а затем и выброшен с прочим мусором на больничную помойку.

Опубликовано в рубрике  

Ответить