Banner
Часть 1. Судилище дней
This is my site Автор Андрей Мажоров, опубликовано 18.08.2010 – 1:15 дп

Странные сны господина Енотова

Пациент:

— Доктор, я буду жить?

Врач:

— А смысл?

(Из медицинских анекдотов)

С некоторых пор Марку Ивановичу Енотову стали сниться странные сны. Первый из них объявился как раз к сорокалетию, или, может быть, даже чуть пораньше. О причинах и значениях снов наш герой никогда прежде не задумывался, считая их следствием переутомления или, не дай Бог, скрьпых болезней. Как человек разумный и основательный, он полагал, что все заболевания проистекают от бескулыурия и нездорового образа жизни — свою персону Марк Иванович любил и берег, посему курение исключил полностью, а водочки позволял себе только по субботам, в компании с супругой и не более трех рюмок в обед. Себя Енотов чувствовал почти совершенно здоровым, если не считать традиционных мигреней по понедельникам, легкого покалывания в левой части груди и явной склонности к ожирению, на что ему периодически и нестрого указывали жена и страховая медицина. Посему Марк Иванович, особенно после маеты трудовых будней, спал, что называется, «без задних ног». Была, впрочем, у него одна особенность, свойственная, вероятно, людям по натуре впечатлительным, но скрытным — любил перед сном помечтать, необременительно и приятно. Склонность сию Енотов полагал не очень приличной, свойственной, право, людям молодым и легкомысленным, но что поделать — фантастические сюжеты так и лезли в его усталую голову, ласково вытесняя проблемы и заботы реального бытия.

Страстишку эту Марк Иванович тщательно от всех скрывал — не станешь же, в самом деле, повествовать супруге про некий необитаемый остров, куда, в результате кораблекрушения, попадал он сам и одна из сотрудниц его отдела, молоденькая блондинка Мариночка. (Всякий раз, впрочем, в начале мечтаний, Енотову в голову приходила вполне реалистичная и тревожная мысль — а как они вообще могли оказаться у полинезийских берегов? С трудом примирившись с идеей о служебной командировке в дальние широты, что было, пожалуй, самым фантастическим из его грез, Марк Иванович успокаивался и дальше все шло как по маслу). Итак, крушение, страшный шторм, рваные облака несутся по небу, рев бури заглушает жалкие крики во тьме, но мужественный Енотов, рискуя, разумеется, жизнью, за волосы вытаскивает из валов жалкую Мариночку с поплывшими под глазами тенями; все вокруг, натурально, погибают (чтоб не мешать впоследствии), но на полузатонувшем судне остается много припасов, бытовых инструментов и оружия (летом, мучимый комарами, Марк Иванович непременно присовокуплял к этому списку фумигатор с хорошим запасом таблеток «Раптор»); потом неутомимый и деятельный Енотов находит в джунглях безопасную пещеру в скале и обязательно с ручейком, в ней журчащем; ежедневный упорный труд преобразует пещеру в отличную многокомнатную квартиру стандарта почти европейского; каменные своды и стены увешаны шкурами убиенных зверей, в углу, в камельке, приятно (особенно зимой, когда в реальной квартире Енотова батареи почти не грели) потрескивают полешки из разлапистых пальм; весьма скоро настает решающий вечер со свечами и виски, добытыми с полузатонувшего судна, и пунцовая Мариночка страстно сдается Марку Ивановичу, который к тому времени благодаря физическому труду на свежем воздухе обретает мускулатуру терминатора, а отросшими волосами с геройскими сединами скрывает, наконец, ненавистную плешь…

Странно, но именно к этому моменту веки Марка Ивановича начинали обыкновенно тяжелеть, во рту появлялось что-то терпкое и вяжущее, сладкие картины вытеснялись всяким вздором вроде огромного дырокола, делающего Енотову выговор голосом начальника, и, не дождавшись блистательной победы на первобытном ложе (что и на ложе вполне современном .Марку Ивановичу, к прискорбию жены, почти никогда не удавалось), наш герой благополучно забывался до утра.

Подобных сюжетов для засыпания у Енотова было несколько, и выбор одного из них зависел от ряда причин. Если, к примеру, Марк Иванович сильно уставал на работе, или накануне скандалил с женой, или, как это иногда бывает, разных житейских неприятностей вдруг становилось как-то слишком много на единицу времени, Енотов, укладываясь спать, почему-то представлял себе таежную охотничью заимку, занесенную снегом по самую крышу, страшный буран, себя самого, обессиленного, но заползающего в это свое безопасное жилище с вещевым мешком за плечами (а в нем — хлеб, колбаса, лук и четвертинка водки), скромный одинокий ужин у раскаленной печурки (а за окном — жуткий мороз и воет вьюга), стыдливо притулившийся в темном углу маленький письменный стол с почти законченной рукописью и… Всякий раз на этом месте Марк Иванович благополучно проваливался в спасительную негу, поскольку неудобная мысль о некой рукописи была последней, увесистой каплей полного проблем тяжелого трудового дня, которая падала на его и без того изнуренную совесть.

Иногда Марка Ивановича терзала бессонница или донимали беспокойные соседи из верхней квартиры, до глубокой ночи, а иногда и до утра двигавшие мебель и бухавшие пятками так, что в серванте Енотовых начинали звенеть хрустальные рюмки; тогда, кряхтя и втихомолку матерясь, Енотов шел из спальни в гостиную, где включал музыкальный центр, надевал на голову наушники, валился на диван и погружался в мир поп- и рок- музыки — увлечение, оставшееся от университетских лет, когда и сам Марк Иванович был не чужд гитарной струны. Слушая любимые звуки (заглушавшие хамский топот над головой), Енотов с наслаждением представлял себя самого вместо какого-нибудь знаменитого исполнителя, и через мгновение на сцене стояли уже не какие-нибудь там Элтон Джон или Крис Ри, а самолично Марк Иванович, только еще очень молодой и невероятно талантливый, стройный, красивый, с длинными, густыми, отлично уложенными волосами, одетый в модную клетчатую рубашку и настоящие американские джинсы; он держит в руках великолепную электрогитару и поет — о, как же самозабвенно он поет! — потрясающие хиты, исполненные глубоких чувств и философского смысла, а где-то внизу, в полумраке, беснуется юная осатанелая толпа — десятки, сотни гибких и упругих девчонок; они любят его, просто боготворят (да и есть за что, скромно мыслит Марк Иванович, что ни песня — то шедевр, что ни строка — то открытие), а какая мелодическая свежесть, а какой шарм, а… Часа в три ночи, вдруг проснувшись, Енотов ловил себя на мысли, что скоро надо вставать на ненавистную работу, а в наушниках уже давно шуршат только радиопомехи; тогда он выключал центр, нервно прислушивался к потолку — там все еще бродили, что-то постоянно роняя, вздыхал, бормотал свои жалкие проклятия и полусонный шел к теплой жене, которая давно и безмятежно спала…

Были и другие грезы для отхода к Морфею, предназначенные для отпуска или выходных; некоторые лучше шли зимой или в белые ночи (а мы забыли сообщить, что наш герой жил в Санкт-Петербурге), когда, засыпая, Марк Иванович невидимым ангелом носился над этим фантастическим городом; заглядывал, бывало, в окна к самому Пушкину или, например, в царские покои; иногда, впрочем, все реже и реже, особенно после репортажей с мировых хоккейных чемпионатов, он воображал себя на льду с клюшкой в руках, забрасывающим победную шайбу в решающем матче…

Наделенный богатым воображением, мнительный Енотов умел вызывать в себе грезы такой силы, что иногда начинал сам им верить, особенно, если уже находился на грани между сном и явью. Фрейдисты, безусловно, объяснят эти тайные мечтания усталостью от многолетней рутинной близости с бездетной женой, бихевиористы — потаенным, вечно саднящим желанием славы или хоть какого-нибудь признания, объясняющего тщету и нелепость жизни… Забавные мыслишки эти жили в Марке Ивановиче, как некие микробы, ждущие своего звездного часа — и в натуре творческой, не лишенной при этом темперамента и воли, они могли бы однажды действительно проявиться каким-нибудь романом или, скажем, песней. Но Марк Иванович, задавленный и заваленный десятилетиями изнурительной службы на государственном поприще (чиновником был, проще говоря), к своему сорокалетию уже и не помышлял о творчестве. И дальнейший наш рассказ еще отразит его отчаянную и, в общем-то, безнадежную борьбу за ДЕНЬГИ; а сейчас вернемся к снам.

Итак, психологи уже давно объяснили миру различные проявления бессознательного «я», трактаты понаписали о фантазиях управляемых и о снах, являющихся в безвольные спящие головы неведомо зачем и откуда. Матерьялисты! Да можно ли открыть истинные причины таинственных, сложных, сюжетных, можно сказать — многосерийных видений, коим посвятим свой рассказ, тех самых странных снов, впервые возникших в голове Марка Ивановича Енотова где-то около сорока, а может быть, и несколько пораньше.

Так или иначе, но все началось однажды глухой осенней полночью, когда наш герой в очередной раз заполз в охотничью заимку, тщательно затворил за собой дверь большим железным засовом, затопил печь, извлек из мешка хлеб, колбасу и четвертинку водки, виновато посмотрел на маленький письменный стол в углу…

Сон № l. Судилище дней

Сон начался сразу, как фильм без титров, и был тот фильм черно-белым. Марк Иванович увидел Дворцовую площадь, заполненную многотысячной толпой. Было похоже на митинг демократов конца восьмидесятых годов — люди стояли тесно, лица у них были злые и ироничные, над головами кое-где развевались флаги, чей-то зычный голос летел над площадью, эхом отдаваясь от почерневших, давно не крашенных стен Главного штаба. Над городом висело серое небо. Ангел с Александровской колонны равнодушно смотрел с высоты прямо на открытый кузов грузовика, который демократы обычно использовали в роли импровизированной сцены. Раньше там, у микрофонов, выпятив тщедушные груди и фрондерские бороды, теснились решительные и безжалостные лидеры демократического движения. Теперь же Марк Иванович увидел в кузове совершенно скандальную, дикую, невероятную картину.

Прямо в середине стояч грубо сколоченный деревянный гроб, обитый черной тканью с красным рантом. Крышка гроба лежала тут же, и на ней сидел тощий согбенный старик в грязной больничной пижаме. Он молча, из-под насупленных бровей смотрел на толпу, и был тот взгляд страшным. Марк Иванович уже достаточно пожил на свете; он знал, что глаза стариков как бы чернеют и цепенеют незадолго до смерти. Словно бы бездонная пропасть, бесконечный космос, вечное НИЧТО открывается людям живым из этих уже почти безумных глазниц. Старик глядел прямо перед собой именно этими остановившимися черными зрачками. Ветер шевелил на его голове седые неряшливые лохмы, в неопрятной бороде застряла засохшая вермишелинка. От деда за версту несло мочой. Маленькие высохшие руки с длинными нечистыми ногтями покоились на острых старческих коленях; лишь изредка, когда толпа, подчиняясь оратору, взревывала, большие пальцы дедовых рук вздрагивали и беспомощно приподнимались. Немощные худые ноги старика были обуты в изношенные матерчатые тапки. На пижамной куртке, на спине и груди, как у зека, виднелся пятизначный номер, начинавшийся на тройку.

Загадочное заключалось еще и в другом: в гробу лежал не покойник, а спеленатый младенец, который орал слабым, противным и пронзительным голосом. Как у всех только что рожденных, личико его напоминало сморщенную печеную картофелину, бессмысленные глазки были полузакрыты, беззубый красный ротик извергал вопли и пузыри. Прямо на его пеленке кто-то вывел жирную чернильную единицу. Еще рядом с гробом почему-то стоял исполинских размеров бронзовый телевизор с надписью «Соня».

Но самое скандальное и непонятное Марк Иванович Енотов — уважаемый человек, россиянин, пятидесятого года рождения, кандидат наук, начальник отдела одного важного петербургского департамента — обнаружил в отношении самого себя. Он стоял в грузовике абсолютно голый, но, как это бывает в кошмарах, не только не мог сдвинуться с места, но даже и срам прикрыть рукой. Надо признать, что в голом виде Енотов был противен самому себе — его жирное белое тело грузно сидело на толстых, коротких и кривоватых ногах, огромный живот нависал над чем-то маленьким и омерзительным, густо поросшим черными волосами.

Впрочем, толпа поначалу не обращала на него ни малейшего внимания. Все слушали оратора, ибо в грузовике находился еще один странный человек, облаченный в черный балахон с надвинутым на голову капюшоном. Лица его видно не было. Человек этот стоял у микрофона спиной к Марку Ивановичу — его голос, усиленный динамиками, гудел по всей площади.

— Итак, уважаемые, — громыхал капюшон, — перед вами образчик героического поколения, рожденного в середине прошлого века. В естественном, так сказать, состоянии. Чиновник-вульгарис, вид гуманитарный, представитель, будем откровенно говорить, среднего звена — начальник отдела.

— Гопник! — послышалось из толпы. — За…нец!

— А теперь взгляните на себя, — оратор театрально развел руки, — посмотрите же, как вы все ужасающе одинаковы, как вы при этом плохо одеты, как серы ваши лица, на которых нет и подобия улыбки, но лишь змеятся поджатые надменные губы. Как пусты ваши глаза, как нелепы и праздны руки…

— А карманы! — заорал кто-то из первых рядов. — Ты скажи, как пусты наши карманы!

— Как же-с, — обрадовался капюшон, — почти у каждого из вас в кармане газетка с программой телепередач на неделю, да еще с отмеченными часами. Ну еще пара жетонов на метро, рубля три мелочью. А, граждане? Создается неминуемо вопрос: а стоит ли терпеть дальше? Ведь всем уже окончательно стало ясно — даже те, чей черед еще не настал, обречены на совершенно скотское прозябание. Не будет ли справедливым вам — новым, чистым, свежим, не растраченным напрасно, отойти к более достойной особи? Которой для свершения великих дел вас-то как раз и не хватает?

— Да-а! — заревела толпа, но тут же послышались и отдельные склочные возгласы:

— А мы-то чем виноваты, командир? Которые раньше? О нас-то вы там думаете, наверху? Или так и так пропадать? Он ведь нас сотнями губил, тысячами! А вы где были, демократы хреновы?

— Кончить гада и дело с концом! — молодой мужчина лет тридцати, почему-то с портретом члена Политбюро ЦК КПСС на длинном шесте, принялся им дирижировать, выскочив из первого ряда:

— Ка-азнить! Ка-азнить! — понеслось над площадью.

Приглядевшись, Марк Иванович с ужасом узнал в молодом человеке самого себя, только еще того, дореволюционного, примерно середины восьмидесятых, активного участника майских и ноябрьских демонстраций, славивших единство партии и народа. Но и на импортном плаще чешского производства — тогдашней гордости молодого Енотова, заместителя секретаря комсомольской организации одного из городских НИИ — неразборчиво чернел какой-то номер.

Марку Ивановичу стало страшно. Теперь он вдруг увидел, что вся эта огромная толпа, стоявшая перед ним как средоточие зла и ненависти, состояла из одних только лиц мужского пола. И все они были похожи друг на друга, словно родственники, различаясь только возрастом, одеждой и номерами на груди и спине, как участники массового спортивного забега. Некоторые из тех, кто были помоложе, держали в руках красные флаги с серпом и молотом, еще меньше было тех, кто постарше — те размахивачи российскими триколорами. Холодея, Марк Иванович наконец осознал, что все они — это он сам, только в разные периоды жизни, и что его, голого и беззащитного, сейчас безжалостно засудят, казнят и бросят в этот безобразный черно-красный гроб.

Из оцепенения Енотова вывело что-то холодное и мокрое, коснувшееся щек. Прямо перед глазами замаячил еще один черный капюшон, лица под которым тоже не было видно, лишь поблескивали иногда стекла очков.

— Ну что, дядя, — блатным голосом забормотал номер второй, — коли народ требоват… так мы тебя того… поброем. Чтоб лег ты во гробик чистенький и гладенький, значить…

При этих диких и невозможных словах Марка Ивановича больно ухватили за нос и стали водить над верхней губой опасной бритвой.

«Неужели зарежут?» — мелькнуло в сознании.

— Да нешто ж оне кровопивцы, — тотчас ласково откликнулся очкарик, продолжая живо орудовать бритвой. — Нет, ну помучаться, конечно, придется, чего там… Без этого, брат, никак нельзя. Уж оченно осерчали оне на вас, товарищ дорогой.

«Кто? Кто осерчал? Что я вам всем сделал?»

Капюшон номер два при этих мысленных воплях даже присел:

— Тю-ю . .. Марк Иванович, ай-яй-яй… А ведь были таким умненьким, таким догадливеньким. Диссертацию защитили! Цельным отделом руководили, надежды подавали…

«Он только и делал, что надежды подавал! — неслось из толпы. — Погряз в интригах, склочник! Нажрется и валяется у телевизора, как боров! А желания-то, а мечты… Денег хапнуть, да на машине казенной поездить — друзьям на зависть!»

— Народ! -уважительно изрек капюшон-парикмахер. — Народ, он… не соврет. Народ слушать надо.

— Кто вы все такие?! — вдруг дико закричал Марк Иванович, обретший, наконец, голос, хоть и какой-то не свой — тонкий, дрожащий, — кто это вам дал право меня судить! Что это за издевательство такое! Поставили тут, понимаешь, голого… Я же давно отрекся! Ну и что, что был членом партии… А кто не был? Первый президент тоже членом был! А я…я! Я- как все! А вот вы-то кто, в конце-концов?

— Да дни твои, идиот! — вдруг рявкнул капюшон-оратор на всю площадь. Толпа одобрительно загудела. — Дни вашей жизни, господин Енотов!

— И жизни, надо признать, довольно дурацкой, — добавил, гнусно хихикая, капюшон- брадобрей.

Марк Иванович замер. Он все понял.

— Ты же, дядя, всех их почти того… загубил, значить … А им обидно! Скольки всего можно было сделать! Се-едня туточки все-е собрались, — озабоченно добавил очкарик, вытер бритву о свой балахон, и, не глядя, метнул ее, словно нож, в гроб. С сочным звуком бритва воткнулась в дерево и затрепетала, успокаиваясь. Младенец во гробе затих, прислушиваясь.

— Все тута собрались, чтобы судить тебя, значить… Срока тебе намотать, терпила! От самого первого твово дня, — очкарик подскочил к гробу, схватил спеленатого младенца и воздел его над головой (ребенок опять заверещал, из кулька потекла тонкая струйка), — до самого что ни на есть последнего, юдоли мрачной предстоящего!

Капюшон трагическим жестом указал на оцепеневшего старика, тот даже не шелохнулся.

— А энти все, — очкарик небрежно отнесся к толпе, — те все посередке. И те, что ты уже переполз, значить, и те, что тебе еще остались. Поди сосчитай! И-ех, немного… Так вот энти-то, значить, что остались, не хочут оне с тобой доле, сердешный… И не упрашивай! Не желают, значить, зазря пропадать. Гляди-ка, революцию исделали, демократию развели, прожитых твоих подбили, прежде смиренных… Ребеночка вот испужали!

Капюшон положил орущего младенца на колени старику, понюхал свои руки, вытер их о дедову пижаму. Старик при этом вздрогнул, непонимающе посмотрел на капюшона, потом опустил глаза вниз. С трудом поднял руку, дрожащим пальцем провел по чернильной единице, выведенной на пеленке. Пошевелил губами. Толпа при этом стала постепенно стихать. Из задних рядов принялись вытягивать головы, чтобы расслышать стариковы слова.

— Скажи, дед! — орали дни. — Тебе слово! Как он дальше-то, сукин сын, жить собирается! Или, правда, кончать его на хрен…

— О мудрейший мудростью мудрых, — издевательски заблажил капюшон-очкарик, — перед тем, как отойти в мир иной… Над пропастью вечности… У ворот ледяных миров…Покрываясь инеем забвения, молви последнее слово!

— Подскажите-ка нам также, милейший, способ казни осужденного, — громыхнул в микрофон капюшон-оратор. — В демократическом, так сказать, режиме. Ведь кому- кому, а именно вам досталось самое трудное — закончить, наконец, земное и весьма нелепое прозябание подследственного!

Не слушая никого, дед продолжал тихонько водить пальцем по черной единице на пеленке, неслышно двигая бескровными губами. На его щеке блестела безвольная старческая слезинка. Оратор подошел вплотную к деду и сунул микрофон прямо к его рту.

— Баю… баюшки… баю… — послышался из динамиков глухой, как из могилы, слабый голос. Марк Иванович содрогнулся, услышав самого себя в день смерти. — Ехал на ярмарку… Чушкин боров… Баюшки-баю…

— Чисто Киркоров! — хихикнул, озираясь, капюшон-очкарик. — Певун ты наш…

— Так, ладно, — решительно сказал оратор. — Сеанс окончен — дед впал в транс, надо спешить, неровен час — помрет. А какой сюжет для наших сочинителей — шекспировская сцена! День последний убаюкивает день первый! Что за метафора — чудо! Ну как, уважаемые, — бросил он в толпу, — казнить?

— Да-а! — заревела толпа.

— Кто б сомневался… Итак, на голосование выносится проект, прошедший все три чтения, обсужденный в комитетах и комиссиях при наличии кворума. Решение легитимное, вам, господа, в соответствии с демократическими традициями, как высшему органу власти, остается лишь проголосовать. И поскольку в нашей стране введен мораторий на смертную казнь (толпа неодобрительно загудела), предлагается казнь иного рода и уверяю вас — пострашней смерти: пожизненное лежание с неотрывным просмотром всех подряд рекламных роликов российского телевидения! Как он вас, господа дни, так и мы его!

— Тем же оружием! — подвякнул капюшон-брадобрей.

— Нет! — пискнул Енотов.

— Да-а! — грохнула толпа.

Из первого ряда опять выскочил молодой человек в чешском плаще и стал неистово дирижировать портретом члена Политбюро. «Те-ле-ви-зор! Те-ле-ви-зор!» — скандировала толпа. Над головами вновь замахали флагами, взметнулись и транспаранты — «Смерть тунеядцам» и почему-то — «Енотов — гестаповец!» Все тянули вверх руки, обрекая несчастного на страшные, нечеловеческие муки.

Оба капюшона тут же подскочили к поникшему Марку Ивановичу, натянули на его голое и дрожащее тело белый саван и под руки поволокли к гробу. Не без усилий Енотов был поднят над трибуной и чувствительно брошен в жуткий ящик. Там его растянули, сложили на груди безвольные руки, накрыли платом. Капюшон-брадобрей вытянул из гроба голую енотовскую ногу, напялил на нее широкое медное кольцо, и, орудуя огромным молотом, приковал Марка Ивановича к цепи, берущей начало у исполинского бронзового телевизора с надписью «Соня».

— Осужденный Енотов Марк Иванович, — полетело над площадью, — именем бездарно прожитой Жизни приговаривается к исключительной мере наказания — беспрерывному, до полного изнеможения, просмотру всех рекламных роликов российского телевидения! Без права сна и свиданий, а также с полной конфискацией имущества!

— А-а-а! — вновь взорвалась толпа одобрительным ревом и свистом. Дворцовая шумела, как стадион «Петровский» после забитого «Зенитом» гола. Даже ангел на Александровской колонне, как показалось Енотову, заглядывал в его гроб, ядовито усмехаясь.

Сам же Марк Иванович, заняв привычное по жизни положение и увидев на экране знакомую заставку рекламной редакции телевидения, неожиданно для себя успокоился. «Не смертельно,- думал он, — нашли, чем пугать -рекламой. Ну, занудно, ну, надоедливо, но не смертельно. Можно лежать и думать. Некоторые даже спят с открытыми глазами».

И вдруг что-то вокруг изменилось. Потемнело, посвежело, вроде бы ветром потянуло. Притихла толпа. Зашептались капюшоны. Умолк младенец. Только старик продолжал баюкать его чуть слышно, да из телевизора неслось кокетливое: «Маг-ги, Маг-ги…» На Марка Ивановича пала чья-то тяжелая тень, стало невыносимо холодно и жутко. Под чьими-то грузными шагами стали прогибаться и скрипеть доски кузова. От неосознанного ужаса Енотов зажмурился и затаил дыхание.

— Это что такое! — раздался бас такой густоты и мощи, что зазвенели стекла эрмитажных окон. — Кто дал санкцию, я вас спрашиваю! Я всех сейчас разгоню к чертовой матери! Водевиль устроили! В демократию играем? Я вам поиграю!

По гулким ударам о дно кузова Марк Иванович понял, что оба капюшона бухнулись на колени.

— Ас вами я позже разберусь, комедианты! Кстати, где третья? Где начальник департамента снов и пророчеств? Ее епархия! Она-то хоть в курсе, или опять ни… ничего не визирует? Обнаглели совсем! Здесь пока еще я — Папа!

И после долгой, томительной паузы, которую так любят выдерживать на Руси начальники, устраивающие разнос подчиненным, последовало грозное продолжение:

— Номер четырнадцать тысяч шестьсот десять, ко мне!

Раздались торопливые, шелестящие шаги, и Енотов услышал свой собственный, привычный, слегка озабоченный и предупредительный голос, каким он, завотделом, обыкновенно отвечал на селекторный вызов начальника департамента:

— Здесь я, Ваше превосходительство!

— Ну а ты-то, ты-то что ж молчат! — гудел невероятный бас. — Стоял тут, понимаешь, и молчал. А человека чуть не угробили! Моралисты!

И снова — к капюшонам:

— А вам мои планы ведомы? Что вы все лезете не в свое дело? Енотов — особый случай, понятно? Не трогать, пока я не прикажу! Вам что, других мало? Ты, очкарик, прошелся бы лучше по Крестам, по Мордовии, на Колыму бы слетал. Там зеков набили — не повернуться! Ты же начальник Главного управления наказаний и исправлений! Так кто за тебя исправлять будет? Все я один, что ли? Нет, вам бы все поближе…

— Ваше…

— Молчать! А ты, номер четырнадцать тысяч шестьсот десять!

— Слушаюсь!

— Ты что, не понял — ты сегодня у него за главного! Сценарий есть! В канцелярии возьмешь у этого… оратора! Ну, а ты, прокуратор хренов! Ты сценарий размножил? Замам моим разнес? Нет? Так ведь это твоя работа! Что головой мотаешь? Может, тебе у меня надоело?

— Извините, Ваше превосходительство, заробел маленько…Поправлю!

— «Поправлю»… «Заробел»… Что за сленг дикий? От этого урки нахватался? Значит, так… Четырнадцать тысяч шестьсот десять!

— Слушаюсь!

— Вот этот мобильный телефон передашь Енотову. Не забудь оформить и через склад провести. Служебные бумаги читать надо! Приказы и распоряжения! Сценарий чтоб вызубрил. Ты понял, что ты на сегодня — главный День? Или не понял? Решающий!

— Понял, Ваше превосходительство!

— Машину ему рановато, а вот до телефона дорос. Не для того в Енотова столько вложено, чтобы какие-то хмыри, не разобравшись, судилище тут устраивали. Мальчишки! Чуть весь эксперимент не погубили!

— И история тому же учит, шеф, — послышался, наконец, робкий голос капюшона- оратора. — Взять Илью Муромца. Ведь тридцать три года Вы его на печи продержали, а потом он вон что… учинил. А ведь и тогда были маловеры… Я ведь что говорю …

Внезапно мобильный телефон запищал «Мурку». «Послушай, — прогудел бас».

— Да, — вновь услышал Марк Иванович голос «четырнадцать тысяч шестьсот десятого», то есть свой собственный деловой, будничный голос, каким Енотов обычно говорил по слуркебному телефону. — Нет. Нет, что вы. Да нет. Ну да, пока у нас. В гробу лежит. То есть не в том смысле. Как бы временно лежит. В порядке эксперимента. («Идиоты», — устало вздохнул бас). Не готов еще. В гробу лежит, но не готов. Не созрел. Ну, а я что могу поделать? Это решение шефа. Нет, письменной бумаги не было. Это устное распоряжение. Порожняком плывите. Да вот так. Ну, вышла ошибка. Тут кое- кто из наших вождей самодеятельность проявил. Прежде времени. Ну да, они же великие . . . Ну да, без бумаги, без виз, без подписи, отсебятина прямо преступная. Так вот шефа и подставляют на каждом шагу. А что это вы со мной в таком тоне разговариваете? Вы, пожалуйста, в отдел по работе с персоналом обращайтесь. Или в хозуправление. Слушайте, я вообще не готов в таком тоне…Ну и жалуйтесь. Да он тут рядом со мной стоит. («Пошли его, — равнодушно прогудел бас»). Знаешь что, Харон, а пошел бы ты на… Вот именно. И в другой раз звони по городскому, в конторе денег не напасешься — за мобильники платить. Все, конец связи.

Тут Марк Иванович, заслушав, наконец, до боли родные речевые обороты, несколько приободрился, набрался мужества и решил, наконец, открыть глаза, дабы увидеть своего чудесного спасителя. Он задержал дыхание, напрягся и…

Все, что он увидел в первую секунду, было занавешенным наполовину окном его спальни, за которым под порывами осеннего ветра качался уличный фонарь. Снаружи уже шелестели шинами по лужам первые утренние автомобили. Барабанил по подоконнику дождь. Рядом тихонько посапывала жена. И как это бывало почти каждое рабочее утро, секунд через десять после пробуждения Марка Ивановича омерзительно громко, назойливо и грубо зазвенел будильник.

Опубликовано в рубрике  

Ответить