Banner
Перегон (фантастический рассказ)
This is my site Автор Андрей Мажоров, опубликовано 03.06.2010 – 5:38 пп

Сегодня ученых все чаще волнует феномен так называемой генной памяти. Некоторые не без основания полагают, что в человеческих генах записаны все события жизни каждого конкретного рода. Существует гипо теза, что по неизученным пока причинам эта «память предков» иногда начинает самовоспроизводиться. (Из материалов печати)

Дождливым октябрьским днем Лешка Оленин (армейская кличка «Хруст») перегонял из Финляндии в Россию роскошную иномарку. Это была неожиданная и богатая халтура. Тихий старичок из «Апрашки», не торгуясь, сунул Лешке газетный сверток и негромко сказал:

— Здесь полторы штуки «баксов». Доставишь в сохранности, дам еще столько же.

Хруст принял деньги с достоинством, хотя и внутренне напрягся. Таких больших денег у них с Тамаркой никогда не было. Удачный исход дела обещал многое: возврат тысяч, занятых у насмешливой тамаркиной родни, поправку порядком затасканной одежонки, а самое главное счастливый блеск тамаркиных глаз и победный ужин с водочкой. В случае неудачи, понимал Хруст, у него будут бо-о-олыпие неприятности. С «фирмачом» Хруста свел малоприметный паренек с работы, документами на выезд занимался тоже он.

— Это вот ксивы,- гнул старичок. — Загранпаспорт с визой. Декларации. Отдашь на границе — сначала эту, потом — эту. Права. За бугром-то бывал?

Лешка кивнул, хотя никогда, даже в советское время, не ездил дальше Крыма. Старичок с сомнением и усмешечкой оглядел тридцатилетне го водилу, которому, как говорится, до гробовой доски быть «Лехой». Типичный лох.

— И главное — без фокусов. Для ментов — тачка твоя. Личная. Не вздумай ничего возить. Никаких баб. За тобой там присмотрят. Тачку пригонишь во Всеволожск, они — скажут куда. И вот что…

Старичок тихонько подергал лешкину куртку за полу и вдруг, обдав застарелым чесночным духом, придвинувшись вплоть, прошипел:
— Поцарапаешь, сука, башку оторву…

И пошел, не оглядываясь, растворился в огромном рыночном муравей нике .

…Лешка вел сияющий «Линкольн» столь осторожно, что объезжал даже лужи. Ему казалось, что он сидит в кабине звездолета. Машина, обитая изнутри голубым бархатом, слушалась идеально — здесь все было подчинено прихотям богачей. В салоне приятно пахло дезодорантом. Музыка звучала, как живая, слышен был каждый инструмент. Финская дикторша лопотала непонятно, но удивительно нежным, завлекающим голосом. Система «дворников» обеспечивала идеальную видимость. И, кстати, пока Хруст ехал по Финляндии с ее игрушечными дорогами, трудностей не испытывал. В управлении «Линкольн» был прост и удобен, хоть и снабжен в изобилии разными непонятными кнопочками, рычажками и тремя компьютерами. Проблемы начались, как всегда, в России. На КПП в Брусничном флегматичный таможенник попросил открыть багажник. Хруст по привычке повел рукой по полированному заднику и вдруг с ужасом понял, что открыть багажник не может. Не знает, как. «Хорош хозяин!» -мелькнуло в голове.

— Ну что там? — недовольно тянул таможенник, просматривая лехины декларации.

— Сейчас… ключ поищу,- зачем-то промычал Хруст и полез опять в машину. Сзади нервно загудел черный «Мерседес». Покрываясь холодным потом, Хруст имитировал поиски несуществующего ключа, судорожно соображая, что сказать «начальнику».

— Ну ты чего, брателло, в натуре? — в дверном проеме возникла квадратная фигура в кожаной черной куртке. Фигура жевала квадратной же челюстью, насмешливо глядя на суетящегося Леху. — Чего, спрашиваю, базар развел, командир?…

— Слушай, — торопливо зашептал Хруст, — как этот чертов багажник-то открыть?

— А, — вошла в положение фигура. — Бардачок открой. Видишь, лампочка светится? Пальцем ткни…

Леха нажал на крохотный бордовый огонек и тут же с мелодичным звуком сзади осторожно поднялась крышка багажника. Хруст перевел дух.

— Америка, — уважительно сказал «браток». И неожиданно сплюнув жвачку, очень негромко, но внятно произнес: — По России пойдешь не быстро, оглядывайся. Мы тебя будем вести до самого места. Баг-гажник…

И как давешний старичок, пошел, не оглядывась, к своему «шестисотому», вертя на пальце брелок с ключами.

… По российским меркам, Лешка был классным водителем. Еще в школе, когда в старших классах ввели «Автодело», он забросил все остальные предметы, занимался только автомобилями. Все стены их с теткой
комнатки были увешаны журнальными иномарками и белозубыми гонщиками из всех стран мира. Тетка Марья, с которой Леха жил с самого раннего детства, как только остался без родителей, смотрела на увлечение снисходительно. Глубокая, вечная, безысходная бедность театральной гардеробщицы убедила ее в двух вещах: шофер всегда найдет себе работу, всепоглощающее хобби отвлечет от улицы. Впрочем, было еще одно, что успокаивало одинокую тетку — непогрешимая вера в благородное, дворянское происхождение их семьи, разметанной по белу свету сначала революциями семнадцатого года, потом арестами тридцать седьмого, затем войной сорок первого… Гены не дадут пропасть племяннику, рано или поздно справедливость восторжествует, он разбогатеет и увезет ее в Париж. «Алексей, помни: мы — Оленины, а не Шариковы!» — торжественно говорила она, когда в первый раз приводила в чувство принесенного друзьями Леху (обмывали последний выпускной экзамен). «Служи честно, Оленины всегда были настоящими солдатами», шептала она, целуя на вокзале бритую лехину голову с торчащими, покрасневшими ушами. «Для нас, Олениных, брачные узы всегда были священными», — так начинался ее тост на свадебном вечере в их коммунальной квартире.

Хруст невольно улыбнулся, вспомнив, как при этих словах вдруг со страшным грохотом подломился старый кухонный стул и «фигуристая» дворничиха Клавдия Ивановна, не проронив от неожиданности ни звука, мгновенно оказалась на полу. «Дворяне чертовы!» — заорала она уже под сто лом, «стулья починить не могут!» Дядя Миша, сидевший с краю положенной на табуретки доски, досадливо крякнул, поставил наполненную до краев рюмку и встал, чтобы помочь жене. Тут доска задралась и на пол с визгами повалились тамаркины подруги. Тамарка хохотала так, что сбилась фата. А тетка гордо переждала суматоху и опять начала: «Мы, Оленины … »

Тамарка… Хруст вздохнул, облизал пересохшие губы, посмотрел в зеркало заднего вида. Черный «мерс» катился за ним по пятам. Рядом с водителем маячил такой же мордастый детина, за ними, на заднем сиденье, еще двое. Если бы не Тамарка, может, он бы и не согласился на эту авантюру. Но денег не хватало катастрофически. Особенно, когда по явилась Машка. И хоть права была тетка Марья — Хруст находил работу без особого труда — деньги не любили их семью. Да и водителей в Петер бурге хватало с избытком. После многолетних хождений по разным автобазам, попыток «дальнобойной» халтуры и даже работы в таксопарке Хруст, наконец, прибился к некой частной фирме — начальника возить. Поначалу было неплохо — фирма занималась недвижимостью, то есть продавала и по купала квартиры. Как человек сугубо справедливый, Леха долго не мог понять — как можно оперировать квартирами, которые ты не строил, которые тебе даже не принадлежат, которые до тебя создавались трудами со­тен тысяч людей. Эти же новые хозяйчики только на посредничестве дела ли себе колоссальные состояния, спекулируя, по сути, лишь на законе, поменявшем правила игры — новая власть разрешила брать квартиры в частную собственность. Здесь не надо было быть семи пядей во лбу, ни чего не надо было создавать, мучиться, тратить нервную и физическую энергию, здесь надо было только уметь ловчить, хитрить, лавировать и крутиться в самом пошлом значении этого слова. Делать деньги из воздуха.

Однако после разгона коммуняк дела поначалу шли так хорошо, что Леха старался не думать на эти неудобные темы. Тем более, что шеф, ко торого он однажды полуживого вынимал из ресторана, пьяно икая, пообещал ему с Тамаркой отдельную квартиру со всеми удобствами в центре го рода. «Подержите пиджачок, гражданин начальничок…»- грустно прошеп тал Хруст, сплюнув в полуоткрытое окно машины. Новые хозяева оказались горазды только собственные карманы набивать — Леха, как жил с теткой, женой и дочкой в коммуналке, так там и оставался. Амбициозные неучи, оказавшиеся при власти, вели страну от кризиса к кризису, потом рас шибли лбы о какой-то там «дефолт», все развалили и на время затаились. Рухнула и Лехина фирма. С тех пор житуха стала просто беспросветной.

Хруст тормознул у железнодорожного переезда, приглушил музыку и прикрыл окно. Давешний «мерс», как привязанный, тотчас приткнулся сзади. Состав, груженый углем и бревнами, медленно проплывал мимо. Накрапывал дождь. Хруст положил подбородок на руль, сцепил пальцы между ко ленями, прикрыл глаза.
Житуха… Нет, в общем, им кое-как удавалось дотягивать до тамаркиной зарплаты — слезы! — которую она приносила из проектного института. Специалист первой категории из отдела документации… Тоже, семьсот в месяц на руки, а на работе сиди, как дурак, от и до. Гершман, их перхотявый начальник, стоит по утрам у проходной и фиксирует опаздавших. Кайф ловит. И по барабану ему, что замотанные, потные тетки, примчавшись «на работу», с полчаса потом приходят в себя, вытянув гудящие ноги в стоптанных сапогах, купленных еще в советское время на таинственной «распродаже». Что крестятся они тайком, судорожно вспоминая — завязан ли у Сашеньки шарфик, и положен ли Поленьке бутерброд в ранец, и найдет ли «мой», продрав глаза, спрятанные подальше пол-литра… И, не дай Бог, найдет…

Нет, у нас с Тамаркой такого нет — чтоб с утра, в рабочий день. В субботу там, или в праздник — еще куда ни шло. И то, когда деньги есть. И вроде выпьешь, селедочкой сопроводишь — опять живой. Вот только запах этот проклятый… Хруст встрепенулся, увидев последний вагон состава, положил ладонь на ручку передач. Да, запах. Вот уж с год, как тетка Марья слегла и стала ходить под себя. Проклятый запах мочи пропитал всю комнату. Бедная Тамарка держится из последних сил, стирает, проветривает, а вонь только сильнее. Ничего не помогает. И ничего не поделать — у тетки нашли рак, но сделали вид, что это вовсе и не рак — пройдет, мол, отлежится. Из больницы выписали. Теперь дома — полный коммунизм. И в завершении всего — тетка перестала всех узнавать, спол зает по ночам с кровати и гадит по углам.

На днях с Тамаркой случилась настоящая истерика, когда как-то утром Машка залезла к ним в кровать, разбудила и прошептала: «А баба Марья в углу накакала…» Впервые тог­да жена сорвалась — закусила губу, трясущейся рукой поправила бретель ку ночной рубашки, босиком подошла к теткиному дивану и страшно, молча, стала трясти ее за плечи. Седая, с желтизной, голова тетка Марьи беспомощно моталась из стороны в сторону, она все порывалась что-то объяснить, но только мычала, лязгая зубами. «Ты, дворянка вшивая! -закричала, наконец, жена. — «Б…. поганая! Негодяйка! Сколько ты мне
еще кровь будешь пить, б.. е!»

Леха подскочил к жене, еле оттащил ее от обезумевшей тетки, прижал к себе и все твердил каким-то не своим, хриплым голосом: «Не надо, Тома, не надо, Тома…» «Надо!» — орала же на, колотя Хруста маленькими острыми кулачкам, колотя куда попадется, не целясь, сильно, без жалости — так, что Хруст, сам не понимая, что делает, ударил ее в лицо. Тамара отшатнулась, умолкла, с удивлением посмотрела на мужа и вдруг упала, или, точнее, осела на пол, заплакала тонко-тонко, как ребенок. Хруст бросился перед ней на колени, стал что-то говорить, утешать, виниться, а тут подбежала Машка, обняла мать, заревела — и Тамара просто зарыдала в голос, с таким подвыванием, что у Хруста мороз по коже пошел. А несчастная тетка села в крова ти и, протянув скрюченный желтый палец в их сторону, чужим, злым голо сом взревела: «Архип! Архип! Распустил жену-то, Архип! А? На конюшню ее и вожжами, вожжами дурищу! Вот все барину расскажу, Архипка!»

… Дождь усилился. Ближе к Питеру все чаще стали попадаться встречные машины, брызгающие грязью, но неутомимые дворники идеально чистили ветровое стекло. Хруст с завистью подумал о старичке из Апрашки — как ему, подлецу, будет хорошо и комфортно в этой роскоши, как будет он, развалившись на заднем сиденье, командовать своими квадратными «братками» и оглаживать дорогих проституток. Потом он вспомнил про доллары, припрятанные до поры, про обещанную добавку и на душе как-то враз полегчало. «Ничего, пробьемся… Тетку отдам в хоспис. Или в дом престарелых. За баксы возьмут. Так, Тамарке сразу — на новый костюм, что-то она там себе приглядела. Машке — обувь, главное — кроссовки для физкультуры. Остальное — в банк, что ли, положить? А, может, ну его в баню — на Канары махнуть? Отдохнуть по-человечески?» Хруст не знал толка в деньгах. Не умел их беречь, пустить в дело, заставить ра ботать.

Тамара была под стать ему. Правда, иногда вдруг заводила тет радь расходов, учитывала каждую копейку, наивно твердила, что в семье, как в государстве, главное — контроль и учет. Экономического запала хватало дня на два. Сразу появлялись какие-то срочные закупки, поездки по магазинам, школьные поборы, просто нелепые траты на всякую ерунду. Графа «расходы» стремительно росла, доходная же часть оленинского бюджета отчаянно отставала, дня за три до получки опять наступал тот самый «дефолт». Тогда Тамарка молча садилась у окна и долго смотрела на их унылый питерский двор с чахлым деревом и разбитыми детскими качелями. Ее затылок, хранящий остатки некогда модной стрижки, был таким жалким, что Хруста просто передергивало от тоски и ненависти к себе. В такие минуты он мгновенно забывал про тамаркины «глупые» покупки, был готов немедленно одеться, выбежать на улицу и что-то делать, делать… Но начинала стонать тетка, но прибегала из школы голодная и шустрая Машка, и, отзываясь на стук ее ножек, снизу начинали колотить в пол нервные соседи… И бытовая карусель закручивалась с прежней беспощад ной неизбежностью. Дни тянулись за днями, пьяные лехины обещания новой квартиры и кучи денег Тамару только раздражали, она мрачнела, все чаще садилась у окна и однажды Хруст понял — если он не совершит некий прорыв, она уйдет.

Был верный признак — удар ногой под одеялом. Это когда Леха во сне начинал хрустеть зубами и будить жену. В обычные ночи Тамарка спокойно засыпала и ее ничего не беспокоило. В период финансовых обострений лешкино хрустенье по ночам вызывало просто дикое раздражение. Короче, в последнее время жизнь стала совершенно невыносимой и жена ждала от него подвига. Тут-то и подвернулась эта неожиданная халтура .

… Быстро темнело. Неплохо знающий город, Хруст без осложнений достиг Ржевки и вскоре помчался по слабо освещенному Рябовскому шоссе. До Всеволожска оставалось минут двадцать ходу, когда начались непонятные вещи. Шедший сзади «мерс» вдруг начал обгон, стараясь прижать Хруста к обочине. При этом мордастый, не переставая говорить что-то в мобильный телефон, даже не глядя на Леху, тыкал большим пальцем вниз, жестом приказывая остановиться. Это не входило в указания апрашкинского пахана, потому Лешка заподозрил неладное, сделал непонятливый вид и прибавил скорости. «Линкольн» послушно и легко оторвался от преследователей. Сзади злобно загудели и тоже наддали. Похолодев, Хруст увидел впереди выползающую с проселка гигантскую фуру, которая, не обращая на него никакого внимания, закрыла собой и без того узкую дорогу. Как назло, больше машин на шоссе не было. Машинально Хруст скользнул взглядом по дорожному указателю, попавшему в свет фар, прочитал — «Приютино», включил правый поворот и остановился. Тотчас сзади заскрипели покрышки, послышались хлопки закрываемых дверей и «Линкольн» обступили давешние «братки». Все четверо.

— Эй, брателло, вылезай, приехали, — вполне миролюбиво сказал «квадратный», открывая дверь «Линкольна» со стороны Хруста.

— Еще же не Всеволожск, — безнадежно сказал Лешка, не двигаясь с места.

Ничего не отвечая, «квадратный» вдруг резко и сильно схватил Хруста за шиворот и легко, как котенка, выбросил из машины. В ту же секунду Хруста обступили, схватили за руки и оттащили к обочине. Ост
рая, достающая до позвоночника боль в боку мгновенно ошеломила Лешку. Страшная слабость подломила ноги, он повис на чьих-то руках, теряя сознание, почувствовал, как кто-то обшаривает его карманы.

— Контроль? — деловито и тихо спросил «квадратный».

— Да нет, не треба, — так же коротко и негромко ответил кто-то из темноты. — Работаем без рекламаций.

Леху слегка приподняли и швырнули в кювет. Упав на мокрую, холод ную траву, он сделал попытку подняться, но боль вновь прошила его насквозь, Хруст почувствовал во рту что-то горячее и соленое и бес сильно ткнулся лицом в землю.

… Отчаянный, заливистый лай привел его в чувство. Кто-то метался рядом, оскальзываясь в траве, тыкаясь холодным носом в щеку, часто, громко дышал и лязгал зубами. На мгновение собака отскакивала в сторо ну и поднимала в темноте неистовый лай. Хруст ощутил запах прелой листвы, сырой земли, снизу, из канавы, поднимался невыносимый холод. Хруста трясло.

— Ну чево? Чево разошелся-то, непутевый? — послышался неподалеку старческий голос. — Мыша, что ли, почуял? Али зайца? И ну — надрывать ся , горе ты мое. . .

— По…могите, — не то подумал, не то проговорил Хруст.

— Ну уймись, постылый. Ну, уймись. Хозяйку-от напужал глоткой свой глупой… Постой! Эй, постой-ка! А это кто ж такой? Ай-яй-яй, гляди-ко — человек. Да никак мертвый? Люди! Эй, люди! Сюда! Люди!

Послышался шум шагов, шелест раздвигаемых кустов, громкие голоса, блеснул свет. Собаку отогнали, и теперь она бесновалась где-то поодаль .

— И впрямь — человек…

— Я, Петр Алексеевич, слышу — Фомка заливается, ажио заходится весь — ну, думаю, заяц забежал. А то волк!

— Волк, волк… Ты бы, Архипка, ружо свое прибрал, мешаешь только …

— Огня больше! Пошлите за факелами!

— Да где взять-то, барин…

— А ну пособи, перевернем на спину…

Хруст почувствовал чьи-то осторожные, сильные руки — они стали переворачивать его на спину, он открыл, наконец, глаза, и в слабом, колеблющемся свете увидел несколько озабоченных лиц, склонившихся над ним.

— Мать честная! Да он весь в крови! Глянь-ко, барин — у меня вся ладонь в крови!

Хруст застонал.

— Раненый, да живой! Ну-ка быстро — в дом, за носилками!

— Да где взять-то…

— Ну, простынь возьми, чучело! Скатерть, половик, что там у нас подвернется! Ты долго стоять будешь, черт! Бегом!!

— Кто ж его так… Эй, как тебя, милай? Ты в памяти али нет? Кто пырнул-то тебя?

Хруст открыл запекшийся рот и захрипел.

— Аи, лучше молчи, парень… Молчи, нельзя тебе… Ох, и рот-то у него в крове весь…

— Так, слушай все меня. Паша, ты здесь? Поднимай дворовых, деревню все поднимай — пусть берут колья, топоры, вилы, у кого что есть — и ждут меня во дворе. Знать, разбойнички объявились. Да пистолеты мои приготовь! Так, Михаил…

— Здеся я!

— Запрягай срочно Черта — поскачешь на Пороховые, в участок. Ну где в прошлый раз сидел. Вызовешь наряд!

— Слушаюсь!

— Алешка пусть летит на Румболовскую, к Всеволожским. Там нынче гуляют… И гостит у них Арендт — доктор. Объяснишь господам — так, мол, и так — раненый у нас. Раненый опасно. Алешка, поедешь в коляске — привезешь его, и отвезешь потом. А, вот и простыня… Да полегче бери, полегче… С Бородина столько крови не видел…

— Куды несть-то? В гостевой, что ль?

— Не топлено там. В господский тащи!

Хруст почувствовал, что его поднимают, бережно поддерживая голо ву, укладывают, несут. Замелькали огни, послышались женские причитания, потом запахло жильем, печкой… Боль минутами становилась невыносимой, и тогда Хруст начинал стонать, мотая потной головой из стороны в сторону.

— Петя? Что? Кто?

— Человека на усадьбе нашли, матушка. Раненый.

— Куды несть-то, Лизавета Марковна?

— В кабинет несите — на диван!

— Наследим…

— Несите, я сказала! Архип, кликни девок: таз воды горячей, бинты пусть принесут, тряпок чистых побольше. А батюшки! Кровищи-то сколько!

— Маман, что случилось? Кто это?

Чистый, звонкий голосок ворвался в какофонию звуков. Хруст вновь разлепил веки и увидел прекрасное юное лицо, с расширенными от страха глазами, полуоткрытым ротиком и черным локоном вдоль щеки. Лицо скло нилось над ним, потом расплылось, помутнело и пропало. Хруст вновь по терял сознание.

… Большое белое пятно маячило перед ним. Пятно то освещалось, то уходило в тень — кто-то то и дело переставлял канделябр. Было очень тихо, только неподалеку переговаривались два женских голоса. Хрусту хотелось понять — что это за пятно, но страшная, неизведанная доселе слабость мешала сфокусировать зрение. Он не мог даже пошевелиться каждое движение вызывало волну тошноты, снизу, от живота, поднималась дикая боль…

— Стонет, бедненький…

— Петя сказал — рана просто ужасная. То ли нож, то ли сабля. Он его перебинтовал кое-как…

— Где же Арендт?

— У Всеволожских. Там бал сегодня… И…

— Что «и»? Ты уж договаривай, коли начала. Весь день сегодня, как туча. Могла бы и поехать. Знаю я, что «и»… Небось промчался давеча мимо — даже не заглянул. Так и просидишь в девках. «И».

— Мама, он мне вовсе не нравится. Ну да, великий поэт, солнце русской поэзии и все такое. Но не нравится он мне и все. Мама, он же арап. (Шепотом — «Негус!»). «Зачем твой дивный карандаш рисует мой арапский профиль…»

— А дальше? Забыла?

— Ну что же — «рисуй Олениной черты»…

— Теперь вся столичная молодежь декламирует.

— Именно так! Именно! А мне это не нравится! Да и эти его истории вечные — что в Одессе, что в Кишиневе. Нет, нет и нет! Да как он смеет вообще мне — мне! — делать предложение! А это — __________________________________________________________! Наглость какая!
— Однако прежде тебе это даже нравилось. А чего это ты так разошлась-то, матушка…

Хруст чуть приоткрыл глаза и белое пятно стало, наконец, приобре тать четкие очертания. Прямо на него, слегка склонив лобастую голову, смотрел гипсовый Сократ. Хруст удивился, что узнал Сократа. «Откуда я его знаю… Знаю… «Я знаю, что ничего не знаю». Но это сказал не Сократ. Это Платон. Откуда я знаю Платона?» Под бюстом, стоящем на шкафу, в слабом, колеблющемся свете виднелись корешки старых книг. Странно, Хрусту они показались знакомыми. На стене поблескивали скре щенные сабли и старинные дуэльные пистолеты. «А он прав, этот… негус. «Можно ли быть такой прелестной». Почему я понимаю по-французски? …Ввязался, дурак, в авантюру. На бабки польстился. Крутил бы себе баранку и пошли они все… Тачку перегнал, называется. Лежи вот теперь, помирай. Перегонщик. А что, если вдуматься, вся наша житуха -перегон. Из небытия в небытие. Только что это за люди… какие-то странные… Как в кино.»

— Мама, он глаза открыл!

— Вижу. Дай платок.

Хруст почувствовал, как чьи-то нежные, заботливые руки обтирают его лицо — сразу стало легче. У губ оказалась чашка — он глотнул, по чувствовал вкус клюквы, вздохнул — и вдруг далекое, детское воспомина ние сдавило сердце. Он вспомнил, как болел в детстве, и как мать, ко торая была уже им давно забыта, давала ему попить клюквенного морса, прохладными губами касалась разгоряченного лба. Из глаз его выкатились две слезинки.

— Он плачет…

— Да Господи святый, что же это… Кто это? Аннет, взгляни — не признаешь? Откуда он взялся? Будто студент… нет, не то. Но Бог мне судья — лицо знакомое! Где-то я его видела…

Гипсовый Сократ вдруг стал опять расплываться, в ушах загудели тысячи органных трубок, боль в боку стала шириться, расти, заполнять все собой, и скоро во всем мире не осталось ничего, кроме этой ужас
ной, всепоглощающей боли. В глазах запрыгали молнии, голова закружилась с невероятной скоростью, и Хруст почувствовал, что валится куда-то вниз, в огромную пропасть, дна у которой нет.

— Да-с, Петр Алексеевич , здесь не врач — священник надобен. Пошлите в слободу, к Илье-пророку…

— Вы полагаете?

— Молодой человек получил глубокое проникающее ранение с таким поражением внутренних органов, что неясно, почему он до сих пор дышит. Дело идет не о часах даже — о минутах. Как он вообще у вас оказался?

— Архип, сторож, наткнулся — в канаве, у самой Рябовской дороги. Собаку пошел успокоить.

— Впрочем, меры предосторожности принять следует. Вооружите дворовых . И вот еще что…

«Что со мной, — вяло думал Хруст, — кто эти люди? Куда делись бандиты? Почему здесь все при свечах? Авария, что ли… Что это за то пот во дворе? Вроде, лошадь проскакала… «Священник надобен…» Я -умираю? Зачем? Не надо! … А ведь я здесь уже был. Точно, был… С Тамаркой? Нет. Давно. В детстве? Вот, половица скрипит под этим офицером — я ее слышал раньше. Я и его самого знаю — это же Петя! А Николай? А Коля погиб… Сказывали, ядро пробило графа Татищева и поразило Колю. В самое сердце! А потом его дубок засох, который он сажал… И все плакали. А Алексей Николаевич распорядился памятник поставить… Господи Боже мой! Откуда я все это знаю?»

— Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная…

«Как хорошо, Господи, как хорошо…Легко. И боль ушла. Как он бормочет приятно, этот поп. Да как же — помню и его. Он из Ильинской слободы, из церкви Ильи-пророка. Это же Пороховые. Сейчас застроили все там, трамваи — ездить неудобно… Да о чем это я? Ведь отпевают меня, а я… О Господи! Не надо! Не надо! Помоги, Господи… Надо мо литву вспомнить, надо вспомнить… Ох, как голова кружится… Тамара, Машка… Тетя Марья, прощайте! Как же вы теперь без меня! Позо-ви-и-и-те Тамару!»

— Батюшка, стонет он…

— Отходит, Анна Алексеевна. Вы бы шли…

«Не слышат… Господи, не слышат… И Аннет! Правильно, нельзя ей за Пушкина… Пропадет она с ним. Ох! Они же не знают! Надо сказать… Эй, послушайте!»

— Батюшка, он шепчет что-то…

— Отходит… Скоро уж. Вы бы, Анна Алексеевна, сходили — предупредили матушку. Что такое? Он что-то сказал?

— «Пушкин тридцать седьмой»… Да, точно — «Пушкин тридцать седьмой». Вы слышали? Он сказал: «Пушкин тридцать седьмой»! Что это значит? Что это за число? Петя, доктор, он что-то про Пушкина сказал!

— Что за номер странный такой — тридцать семь? Да нет, явно бредит. Но при чем тут Александр?
— «Сам Един еси безсмертный, сотворивый и создавый человека: земнии убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, якоже повелел еси…»

Грянул неземной силы орган. Страшная тяжесть навалилась на грудь. Ослепительная вспышка пронзила глаза. Потолок с лепниной исчез — вмес то него стала расти, наполняясь клубами дыма, звездная сфера. Тело стало невесомым, и Лешка с радостью, прежде неизведанной, легко от толкнулся руками от дивана и взлетел. Улыбаясь, устремился он туда, ввысь, в чудесное звездное небо, в тепло, в счастье, к матушке… И чудилось ему, или впрямь — навстречу ему тянулись добрые, родные руки

Прикрывшись от дождя целлофановой накидкой, у трупа возились оперативники. Было уже светло. Пожилой гаишник, как заведенный, вертел полосатым жезлом, заставляя проезжающие машины ускорять движение. Неподалеку, рядом с указателем «Приютино», сиротливо жались друг к другу две испуганные экскурсоводши. Врачи перекуривали в «Скорой». Сыпал мелкий, противный дождь.

— Так… Записывай… Левая рука вытянута по направлению к дороге. Правая… Правая прижата к ране… Смерть наступила шесть-семь часов назад в результате проникающего ранения. Похоже, заточка. Выражение лица — улыбающееся…

— Что, едрена корень? Какое выражение?

— Улыбался он…

— Да это судорога такая. «Улыбался». Череп вон тоже — улыбчивый. Документы есть?

— Нет ничего. В карманах пусто. Пиши дальше. На пальцах левой руки, с тыльной стороны, наколка — «Хруст»… Больше особых примет нет.

Опубликовано в рубрике  

Ответить