Banner
Тюбик, Керя и берёзки
This is my site Автор Андрей Мажоров, опубликовано 31.10.2016 – 12:18 пп

 

У станции метро торговали всякой всячиной. Неопрятные бабки разложили на ящиках последние пятнистые яблоки, доставленные с дачных участков, расставили банки с кислой капустой, высыпали завяленные лисички. Поодаль скучал мятый старичок, предлагавший облезлые значки давно сгинувших спортивных обществ и профсоюзных организаций. Другой дед, косматый и морщинистый, приставал к прохожим и всем подряд совал левацкие газеты сомнительной свежести. Здесь же, прямо на асфальте, расположились фарфоровые статуэтки морячков и балерин, а также вздыбился некий золотогривый конь из тех, коими в шестидесятые годы прошлого века было принято украшать телевизоры «Рекорд».  Покупали мало. Накрапывал дождик, было сыро и промозгло. Тетки зевали, привычно поругивали погоду и непутевых невесток, не умеющих воспитывать внуков и правильно готовить. Иван Степанович, сидевший на складном стульчике, давно перестал прислушиваться к бабьей нескончаемой болтовне. Иногда он дремал, укрывшись плащом с капюшоном, иногда, встрепенувшись, начинал зачем-то переставлять продаваемые миниатюры в дешевых деревянных рамках. На картинках щедрыми масляными мазками были изображены васильки и березки, томные лебеди в пруду, девицы в кокошниках, водившие хоровод в дубраве. Особое место занимал портрет «Сидящей жены художника» – царственной Елены Николаевны, нарисованной в строгом черном платье с неясной медалью на рельефной груди, с туго стянутыми в пучок черными же волосами. Елена Николаевна на этом портрете была моложе себя нынешней лет на сорок. «Не похожа», пожав плечами, сухо заметила она после позирования, «я здесь прямо как дура сижу». Иван Степанович держался другого мнения, но предпочел оставить его при себе. В домашнем обиходе он давно заслужил обидное прозвище «Тюбик», поскольку практичная супруга считала его творения «бесполезной мазней» и «зря потраченным временем». «Вместо того, чтобы на нормальную работу устроиться, всю квартиру красками провонял, Тюбик несчастный», повторяла она как мантру, и это еще было не самой жестокой оценкой труда живописца. Однако Иван Степанович не сдавался и ежедневно предавался творческому «запою». Правда, это ему позволялось лишь после бесконечных походов за картошкой и лекарствами, а также в качестве поощрения за мытье посуды и вынос мусора. Однажды, после очередной уборки, жена раздраженно сказала: «Хоть бы ты продал их, что ли. Хоть бы какая польза была. Да только кто их, эти мазилки твои, купит». Иван Степанович не обиделся, но крепко задумался.

— Смотри, Некрасов, — лениво сказал полный и лысый дядька в дорогом костюме, остановившийся напротив Ивана Степановича, — какой замечательный примитивизм, на…

Рядом с дядькой переминался с ноги на ногу огромный детина, также облаченный в костюм, белую рубашку и галстук. За оттопыренным красным ухом у детины почему-то торчал короткий телефонный шнур. Никак не отреагировав на слова шефа, Некрасов с деланым равнодушием поглядывал по сторонам.

— Отец, — задушевно сказал лысый, — березки твои в какую цену?

Иван Степанович так удивился, что потерял дар речи. Он поперхнулся и зачем-то передвинул две картинки с места на место. За все время своего месячного сидения у метро он еще не продал ни одной работы. Повисла неловкая пауза. Торговки разом умолкли.

— Яблочков моих возьмите, — недобро сказала ближайшая старуха слева.

Лысый протянул руку к «Березкам», щелкнул ногтем по рамке и снова отнесся к Ивану Степановичу:

— Так почем пейзажик-то, на?

— Пять тысяч, — тихо сказал Иван Степанович.

— О, — с уважением произнес лысый. – А это вот всё? Ну, всё вместе? На сколько потянет?

Он размашисто провел рукой над ящичным вернисажем. Запахло тонким парфюмом и недавно выпитым коньяком. В отдаленных дворах завыла собака, каркнула, пролетая, ворона.

— А вот огурчики, малосольные, со своего огорода, пальчики оближешь, — зачастила бабка с правого фланга, — капусточки-то возьми, миленький, с картошечкой-то как хорошо… Возьми, а?

— Товарищ, — неуверенно сказал косматый дед, протягивая газету лысому, — приобретя наше издание, ты внесешь посильный вклад в дело борьбы с мировым олигархатом…

Некрасов, не меняясь в лице, одной левой отодвинул деда на положенное расстояние. Иван Степанович потрясенно молчал.

— Чтобы вас не огорчить, разрешите уплатить, — неожиданно сказал лысый и мигнул.

— Пятьдесят тысяч, — выдавил Иван Степанович, сурово глядя в сторону.

— Рублей, что ли? Ну, ок. Некрасов!

— Йес, — отозвался детина.

— Не «йес», а «йес, сэр!», — назидательно поправил лысый.

— Йес, сэр, — флегматично повторил Некрасов.

— Оплати, у меня наличных нет. Меценат я или кто? А, бабоньки? Меценат, на?

Трясущимися руками Иван Степанович стал складывать свои картинки в старый пакет из «Пятерочки». Опомнившись, тетки загудели в том смысле, что, мол, «та цена, та».

— В Русский музей сдам, — деловито гнул лысый, — они сейчас и не такое берут.

Некрасов достал из внутреннего кармана исполинский лопатник, в звенящей тишине отсчитал десять оранжевых бумажек и протянул их Ивану Степановичу. Потом двумя пальцами взял шуршащий пакет со стукающимися картинками и вопросительно посмотрел на шефа.

— В машину, — коротко приказал лысый. – Вот так как-то, отец.

— Фамилия автора – на обороте, — покраснел Иван Степанович.

— Фамилия? А, ну да, ну да… Учтем. Ладно, удачи тебе, дорогой. Женщины! Голосуйте за Блямкина! Номер третий в списке. Пошли, Некрасов.

Лысый и детина удалились.

 

Иван Степанович долго раздевался в прихожей, шуршал плащом, искал тапочки, сморкался, возился в туалете, потом тщательно мыл руки и молчал.

— Есть будешь? – донеслось с кухни.

Иван Степанович усмехнулся.

— Чего молчишь-то? Пришел и молчит. Тюбик! Обедать-то сразу будешь, я говорю?

Иван Степанович прошествовал на кухню. Елена Николаевна хлопотала у плиты. В телевизоре народные избранники надсаживались по поводу Украины и Сирии. Иван Степанович снова усмехнулся, убавил звук и стукнул по столу бутылкой коньяка. Елена Николаевна обернулась.

—  Старый, — бесцветным голосом сказала она, — да ты, никак, свихнулся.

Не отвечая, сияющий Иван Степанович извлек оранжевую пачечку и шлепнул ею по столу. Он хотел это сделать звонко, с оттягом, как и задумал по дороге к дому, но не вышло. Пятерки упали вяло, рассыпались по столу, а одна даже соскользнула на пол. Елена Николаевна вытерла руки о фартук и села.

— Тюбик, да? Мазилкин, да? – Иван Степанович чуть не задохнулся от сладкого чувства мести. Чтобы скрыть волнение, он полез под стол за упавшей ассигнацией. Елена Николаевна молчала.

— Сорок пять тыщ как одна копеечка, мать, — Иван Степанович небрежно бросил на стол поднятую бумажку. – Сочтите-с!

Елена Николаевна кашлянула, взяла с подоконника очки, медленно пересчитала деньги.

— Неужели что-то продал? А почему так много? – без особого восторга осведомилась она. Иван Степанович напрягся. Эйфория быстро улетучивалась.

— Все вообще взяли, — как бы равнодушно ответил он. – Разом. Вообще все. Между прочим, для Русского музея.

Елена Николаевна недоверчиво покосилась на деньги, потерла подбородок.

— Да, удивил, — сказал она после недолгой паузы.

— Сказали – «образец современного примитивизма», — тут же гордо отозвался Иван Степанович.

— Кого? – переспросила Елена Николаевна.

Иван Степанович сбегал в зал и вернулся со словарем.

— «Стиль живописи, зародившийся в девятнадцатом веке, — запинаясь, зачитал он. – Вмещает в себя обдуманное упрощение картины, делающее ее формы примитивными, как творчество ребенка или рисунки первобытных времен».

Тут Иван Степанович перевел дух и взглянул на Елену Николаевну. Жена смотрела в окно.

— «Наиболее известные представители, — продолжил Иван Степанович, — Анри Руссо, Нико Пиросмани…» Помнишь, мать? «Миллион, миллион, миллион алых роз…» И Катя Медведева.

Иван Степанович хлопнул книжкой. Деньги со стола уже куда-то исчезли.

— Руки мыл? – Елена Николаевна снова отвернулась к плите. – Доску возьми, порежь помидоры.

На протяжении всего обеда супруги молчали. Только один раз Иван Степанович, подняв рюмку, промолвил «Ну, за прибыток», а после второй Елена Николаевна сказала: «Последняя». Потом она поднялась, убрала бутылку в буфет и пошла в спальню – вздремнуть. Оставшись один, Иван Степанович помыл посуду, посмотрел в окно на соседнюю многоэтажку, снова сел и стал барабанить по столу пальцами. «Ну, а чего ты хотел? Восторгов? Признания?», тоскливо думал он. «Кто их разберет, этих баб. Впервые за столько лет ты ей принес что-то еще, кроме пенсии. Все равно оказалось мало. Ты думаешь, что ты этим что-то доказал? Думаешь, она наконец поверила, что ты – талант, настоящий художник? Что ты всем этим можешь даже зарабатывать?» Окончательно расстроившись, Иван Степанович достал из буфета бутылку и опасливо посмотрел в сторону спальни. Оттуда доносился легкий храп. «Спит, чувырла», со странной злобной нежностью подумал Иван Степанович. «Лысый, конечно, жлоб, но ведь что-то даже его дернуло. Березки… Да, это, пожалуй, мое лучшее. Определенно, лучшее. Приведу ее как-нибудь в Русский музей.  И обязательно – с заклятыми подругами. Подведу к своей выставке, а сам скромно постою в сторонке. «А это кто? А это твой муж? Да т-ы-ы что-о-о! Какая прелесть!». Иван Степанович снова повеселел, ему захотелось что-то сделать, куда-то пойти, поговорить о живописи, вообще о жизни, об искусстве. Но идти было решительно некуда. Иван Степанович налил рюмку, хватил без всякой закуски и тут же о том пожалел. «Что ж ты, как последний алкаш, в одиночку», опять расстроился он. «Она ведь потому такая… равнодушная», внезапно осенило его, «что ты из ее рук козырь выбил. Рычаг управления». В голове у Ивана Степановича снова потекли тяжелые мысли. «Она привыкла считать тебя неудачником, бездарью, лентяем, а ты вдруг взял и денег принес. Значит, и еще принесешь. Теперь, вроде, и пилить тебя не за что, и веревки вить стало как-то… не с руки. Вот это-то ее и озадачило». Иван Степанович уставился в окно. В соседнем доме загорались огни. «Там же Керя!», вспомнил вдруг Иван Степанович.

Керя был личностью в их дворе примечательной. Никто не знал ни его возраста, ни настоящего имени. Он был бомжиком. Не бомжом, а именно так – бомжиком. Керя обитал в сухом и теплом подвале соседнего дома. Там он обустроил себе вполне сносное жилище, радушно принимая в нем любых неприкаянных гостей, причем в любое время суток. В округе Керя слыл интеллектуалом, в его подвале висела полка с собранными на помойках книгами, стоял древний ламповый приемник, найденный там же, а на стенах красовались глянцевые репродукции из разных художественных журналов. Обязательной таксой за вход была бутылка. Все равно чего, но исключительно в размере «ноль пять». Пилось у Кери невероятно уютно, там у мужиков возникало иллюзорное чувство свободы и жизнь, пусть и на время, но утрачивала свою необратимую чугунную тяжесть. Иван Степанович весело вспомнил про заначенные пять тысяч, убрал коньяк в буфет и решительно шагнул в прихожую.

— Степаныч! – радостно заорал Керя на пороге. – Едрит-мадрит! Принес, что ли? Ну, заходи — гостем будешь.

— Привет, Керя, — сказал Иван Степанович, протягивая бомжику бутылку «Столичной».

— Буржуй ты, Степаныч, — уважительно высказался Керя, качая бутылку в руке. Иван Степанович достал из карманов плаща триста граммов докторской колбасы и пол-черного в нарезке. Керя восторженно умолк и завозился у стола с прорванной зеленой обивкой, покрытой чернильными пятнами и желтыми кругами от шпротных банок. О ноги Ивана Степановича тут же стал тереться бесшумно подошедший кот Задвижка – рыжий, ободранный и вечно голодный.

«Степаныч, — суетился Керя, — что ты там стоишь, как неродной. Двигай сюда! Я, извиняюсь за нахальство, готов спросить: может, ты и курить принес? Чего умолк-то, эй!»

Иван Степанович не отвечал. Как был, в мокром плаще и берете, он замер у двери, тупо глядя в одну точку. Он смотрел на стену подвала, где аккурат над водопроводной трубой, между выцветшим вымпелом «За победу в социалистическом соревновании» и портретом товарища Сталина в пафосной облезшей раме висели его собственные «Березки. Деревня Васильево. 2001 год».

— Что, нравится? – спросил подошедший Керя, протирая стакан грязным полотенцем. – Живопись, ядрен-батон. Как говорится, картина маслом. Сегодня на помойке подломил. Хорошо же, правда? А  народ у нас пошел – ну просто сука народ. Такую красоту и на помойку. «Майбах» сегодня у тридцать первого дома остановился. Выскочил оттуда амбал в костюме и весь мешок – в бак помойный. Хорошо, я рядом шнырял. Тут одни рамки на тыщу потянут. Все, етить, плохо живем…

Поздно вечером Керя приволок Ивана Степановича домой. Занес в прихожую мимо изумленной Елены Николаевны, аккуратно посадил на пол под вешалкой и поставил рядом пакет из «Пятерочки». В пакете деревянно стукнулись картины.

— Я извиняюсь, — сказал Керя, отдышавшись. – Хотелось бы того… за доставку.

Елена Николаевна протянула Кере сто рублей и закрыла за ним дверь. Иван Степанович, мертвецки пьяный, спал, склонив седую лохматую голову на грудь. Иногда он что-то бессвязно бормотал, и Елена Николаевна скорее угадывала, чем понимала: «Анри Руссо… Пиросмани… Катя Медведева». Она быстро и умело раздела мужа, принесла его в спальню, уложила. По дороге удивленно отметила, какой же он стал легкий и маленький. Поставила рядом с кроватью тазик, положила на лоб мокрое полотенце, присела рядом. Иван Степанович Луговой, 1929 года рождения, пенсионер союзного значения, бывший начальник сборочного цеха крупнейшего в стране оборонного предприятия, безмятежно спал. Елена Николаевна Луговая, его жена, 1931 года рождения, бывшая монтажница его же цеха и передовик соцсоревнования, долго всматривалась в лицо мужа, страдальчески сжав тонкие губы. Когда же во сне он внятно произнес: «Она меня не понимает», Елена Николаевна заплакала —  впервые за последние двадцать лет. Слезы ручейками текли из ее бесконечно любящих глаз, а она и не пыталась их остановить.

 

А.Мажоров

2016 год.

Опубликовано в рубрике  

комментария 2 »

  1. Как грустно. Хороший рассказ, Андрей. Мастерски написанный. Но как же грустно!

  2. Андрюша, какой трогательный рассказ! И за простым ходом событий столько боли и непонимания между двумя близкими людьми! Ты молодец!

Ответить