Banner
Требуется третье ухо!
This is my site Автор Андрей Мажоров, опубликовано 08.12.2016 – 11:26 пп

Ксения Михайловна убивалась. Сережка, хоть и недорогая, была золотой, с тремя крохотными бриллиантиками.

— В поликлинике потеряла, дура старая, — горевала она, обнаружив пропажу. – Не иначе как в гардеропе. Капюшон еще с головы туго шел. Торопилась, дернула, она и слетела. Хрен теперь кто вернет, йопа мама.

Ксения Михайловна говорила именно так – в «гардеропе» и «йопа», через «п». Максиму Павловичу это старорежимное произношение всегда почему-то очень нравилось, просто-таки умиляло. У него и сейчас в носу защипало от жалости к супруге. Впервые это странное умиление случилось у него еще во времена их совместной армейской юности, когда на одну из первых премий и были торжественно куплены эти самые сережки. С тех пор, кстати, они надевались только по самым важным поводам: поход в театр, юбилей подруги, приезд детей с внуками.

— И зачем я только их нацепила, —  сокрушалась Ксения Михайловна, накручивая бигуди. – Подумаешь, повод – к неврологу пошла. Ох, ну и дура…

— Не переживай, новые купим, — храбро сказал Максим Павлович. Это было серьезной тактической ошибкой, не простительной для подполковника в отставке.

— На что ты их купишь, пень старый, —  последовал молниеносный ответ, – на пенсию свою жалкую? Может, ты уже и на работу устроился, чтобы их купить, миллионер ты фигов? Молчи уже, слушать тебя тошно! Вот лучше стой и молчи! У жены приличного крэма нет, а туда же – «новые купим»!

«Крэм» через «э» Максиму Павловичу тоже нравился, но только не сейчас. После легкой артиллерийской подготовки в небо поднялась авиация, за ней загудели танки, разгром завершила пехота. Муж со стажем, Максим Павлович понимал, что единственное его спасение теперь заключалось именно в том, чтобы просто «стоять и молчать». Однако бой оказался на удивление скоротечным и закончился уже и вовсе неожиданно. Подавая супруге пальто, Максим Павлович услышал удивительно печальное завершение.

— Не пылесось сегодня, — грустно сказала Ксения Михайловна. – Может, дома где-нибудь завалялась. Посуду помой и приберись просто, вдруг – найдешь.  Хотя вряд ли. Точно, в гардеропе сорвалась… Эх, йопа мама. Никто не вернет, это же чистое золото.

После ухода жены Максим Павлович разработал план оперативных действий. Заменил очки «на близь», достал фонарик и на всякий случай – огромную лупу для марок. Последовательно были исследованы полы на кухне, в ванной, в коридоре и в обеих комнатах. Тщетно. Под кроватями и диваном Максим Павлович обнаружил только черную пешку, утраченную лет десять назад и замененную древней кассетой от фотопленки, монету достоинством пятьдесят копеек, пару высохших мух и десяток желтых пулек, оставшихся от игры с внуками в тир. Отдохнув после ползания по квартире, Максим Павлович обнаружил в себе прежнюю утреннюю жалость. «Расстроилась, бедная. В гардеропе… Йопа… Как же она их любила!» В носу опять предательски защипало. Максим Павлович шмыгнул, оделся и вышел на улицу.

Гардеробщица в поликлинике так удивилась невинному вопросу о сережке, что молча вынула из-под прилавка черную женскую перчатку, заколку для волос и значок «Меткий стрелок».

— Это все, что тут находили, — жалостливо сказала она. – А сережечки вашей не передавали. Не было ее, сережечки вашей.

— Извините, — промолвил Максим Павлович и стал протискиваться к выходу. Гардеробщица, как сомнамбула, вышла из-за прилавка и пошла за ним.

— Месяц назад одна дама серьгу обронила, — говорила она, как во сне, — так мы ей сразу вернули. Только та  серебряная была, с камушком. А это что же — ваша жена потеряла?

— Так точно, — сконфузился Максим Павлович.

Очередь расступалась перед ним, как перед тифозным.

— Я уж думала – кончились у нас мужики, — громко сказала большая женщина в пуховике.

— Это старый образец, — тут же уверенно отозвалась маленькая, в очках и шляпке. – Таких сейчас не производят.

Максим Павлович пулей вылетел на улицу. «Шалишь», сгоряча подумал он, «русские просто так не сдаются». Он решил обойти все места, где, по его разумению, могла в тот день оказаться супруга. Это были: химчистка, парикмахерская, магазин «Дикси» и даже газетный киоск на станции метро. Результат оказался очень странным: сережка не нашлась, зато с тех пор у всех окрестных продавщиц, приемщиц и парикмахерш Максим Павлович стал ходить под ником «дед, который серьгу потерял». Считалось неприличным его обсчитать или обвесить. Это было «не по понятиям».

На следующий день, дождавшись ухода Ксении Михайловны к «подруге поболтать», Максим Павлович решился на совсем уже рискованную авантюру. Из ларца, где хранились «драгоценности» супруги, была вероломно выкрадена одинокая сережка, с коей он и отправился к ювелиру в фирменный магазин «Золото». Примерно месяц оставался до дня рождения Ксении Михайловны, должны были съехаться сыновья с женами и внуками, всегда оживленные подруги с молчаливыми мужьями и даже седенькая «первая учительница», давно уже ставшая как бы членом их семьи. Огромный риск предприятия заключался в отсутствии согласования с женой. Сюрпризы в семье, мягко говоря, не поощрялись.

Ювелир долго изучал сережку в лупу, потом быстро взглянул на безмятежного Максима Павловича и положил украшение на маленькие электронные весы.

— Металл свой? – равнодушно спросил он.

— Никак нет, — привычно ответил Максим Павлович.

— Придется делать зеркальную, —  сообщил ювелир. – Это будет дороже.

— За месяц управитесь? – лихо спросил Максим Павлович. Ювелир снова бросил на него быстрый взгляд.

— Значит, э-э… За срочность, будем так говорить. Металл мой. Работа там. Семь тысяч получается.

«Хапуга», удивился про себя Максим Павлович, но виду не подал. В момент покупки, в переводе на нынешние, обе сережки стоили примерно три с половиной. Пенсия, только что вынутая из банкомата, лежала в кармане.

— А гарантии? – строго осведомился он.

— Будут, — коротко и очень серьезно ответил ювелир.

Месяц оказался коротким, как выстрел. День рождения Ксении Михайловны готовился на манер операции «Багратион»: строго по плану, основательно и четко. Получив, наконец, санкцию на пылесоску, Максим Павлович до блеска довел квартиру, выстирал-высушил-выгладил белье (прямое и носильное), затем собственные рубашки и, наконец, скатерть с бледными следами былых торжеств. Потом он оббегал с подробнейшим списком все ближайшие магазины и даже геройски нагрянул на рынок, носящий одиозное название «Колхозный».  В разумных пределах было закуплено «беленькое» и «красненькое», под бдительным присмотром супруги, в одну из суббот, протестировано («а вдруг паленка?») и поставлено в холодок у балконной двери. В радостных и вместе с тем тревожных ожиданиях Максим Павлович совершил также специальный рейд за элегантной коробочкой с белой атласной подушечкой внутри. В утро события, когда супруга еще спала, он сгонял за букетом ее любимых цветов, носящих невозможное для военного языка название «альстермерия» и, замирая животом, зашел в магазин «Золото». К счастью, ювелир не подвел.  Две сережки, как новенькие, явились перед довольными глазами Максима Павловича, и он, не удержавшись («а чего уж там!») по-купечески дал немного сверху.

Дома, встав у накрытого стола с букетом и коробочкой, Максим Павлович сдавленным голосом вызвал жену из спальни. Как была, растрепанная и в халатике, она с недоумением предстала.

— Любимая, — проникновенно сказал Максим Павлович, — поздравляю тебя с днем рождения. И в знак моей верной любви, как символ вечной памяти и нашей долгой совместной жизни, прими, пожалуйста, этот скромный подарок.

И он протянул ей свою коробочку.

— К сожалению, — продолжил он заготовленную речь, — не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить. Но есть в жизни такое, что все равно дороже любого золота и бриллиантов. Это наша с тобой вечная память. И пока я жив, я не дам ей пропасть, что бы не случилось.

Получилось, надо признать, слишком уж помпезно и пафосно, зато от сердца и своими словами. Однако реакция супруги была настолько неожиданной и не свойственной моменту, что Максим Павлович даже несколько окаменел. Открыв коробочку, Ксения Михайловна сначала как-то по-девчоночьи прыснула, прикрыв рот ладонью, а потом зашлась в таком сатанинском хохоте, что у Максима Павловича буквально мороз по коже пошел.

— Де-евочки-и! — заливалась жена, хотя в квартире не то, чтобы «девочек», но вообще никого, кроме Максима Павловича, не было. – Я умираю, девочки! Ой, не могу, держите меня, а-ха-ха-ха! (Тут она упала в кресло). Ой, мамочки… спасите-е-е! Лопну я сейчас, йопа мама! Ве… ве… ве…Ой, ух… Вечная па-амять! А-ха-ха-ха! Фу-у… Палыч, иди к черту… Фу-у, не могу я больше…

Максим Павлович не знал, что и подумать.  Наконец, отсмеявшись и вытерев слезы, Ксения Михайловна строго сказала:

— А где я тебе третье ухо возьму? Выращу, что ли?

Тут последовал очередной приступ – до писка и хрюканья в последней фазе, задержки дыхания и хватания за сердце. Максим Павлович испуганно подумал, уж не повредилась ли на радостях его дорогая супруга, но Ксения Михайловна, взяв себя в руки, сходила в спальню и вернулась, держа на вытянутой ладони третью сережку – родную сестру первых двух.

 

— Максик, — нежно сказала она. – Вчера, когда тебя не было, в дверь позвонила соседка. Я к ней заходила в тот день, понимаешь? Ну, после невролога. В поликлинике языками зацепились, я и зашла на чаек. Так вот она позвонила и сказала, что нашла в своей прихожей мою сережку. Я-то обрадовалась, пошла на место положить, смотрю — а в ларце-то моем – мать честная! — и старой уже нет. Тоже пропала! Я же и подумать не могла, что это ты взял. Вот, думаю, совсем стала дура старая, склероз тебя побери, уже и последнее прибрать не можешь! Обыскалась, весь дом облазила – и старая сережка исчезла, хоть ты тресни. Ну, думаю, значит — не судьба. Решила тебе не говорить: подумает еще, что жена у него уже того… то есть, совсем, можно сказать. А тут ты… такой торжественный… Вечная, мол, память… (Ксения Михайловна едва удержалась от нового приступа). Что вот теперь делать, ума не приложу. Третье ухо, что ли, завести? Ну, вот что ты наделал? А сколько потратил?

— Третье ухо-то у тебя есть, — не подумав, начал Максим Павлович. В вопросе супруги явственно слышалась отдаленная канонада. Надо было срочно спасать положение.

— Чего? – насторожилась Ксения Михайловна.

— Ну, это… Которое ты иногда используешь. Аппаратик. Слуховой. Может, на него надевать?

Долгий взгляд, которым жена наградила мужа после такого идиотского предложения, не поддается описанию. Автор, во всяком случае, не в силах.

 

А потом было радостное застолье: звенели бокалы, звучали здравицы, то и дело раздавалось «А где хлеб? Хлеб-то забыли!», внуки носились вокруг стола до визга и полного изнеможения. Однако хитом вечера стала байка о потерянной сережке, которую раскрасневшаяся Ксения Михайловна дважды повторила «на бис». Впрочем, наблюдательный Максим Павлович заметил, что с каждым разом лица подруг все больше вытягивались, а в глазах их молчаливых мужей стала явственно проявляться примитивная мысль: «Ну и дурак же ты, Макс. Романтик ты чертов, зараза ты старая, дон Кихот на районе. Нам-то теперь что делать?».  И только «первая учительница» продолжала все так же ласково улыбаться, мелко кивая седенькой головой.

 

А.Мажоров

2016 г.

Опубликовано в рубрике  

Один комментарий »

  1. Светло-грустный рассказ. Что-то вроде парафраза на тему О`Генри — «Дары волхвов». Двоякие чувства… Вроде понимаешь, что сам уже в этом «возрасте дожития», но все-таки надеешься, что — чуть моложе, что можешь еще что-то совершить, а не просто доживать. Но всё равно грусть — светлая. В конце концов, насчет третьего уха можно что-нибудь придумать, не так ли? 🙂

Ответить