Banner
БУКИНИСТ
This is my site Автор Андрей Мажоров, опубликовано 03.02.2018 – 12:20 пп

На этой книжной ярмарке я бываю каждую неделю. Здесь почти всегда можно найти все, что мне нужно. И не очень дорого. Ведь в самом центре зала расположены прилавки букинистов. И там есть два деда-книгочея, которые сидят под огромными книжными вавилонами, грозящими страшным обрушением от любого неосторожного движения или даже просто из-за тяжелых шагов. Их тома когда-то были уложены хаотично, как Бог на душу положит: разрозненные издания всевозможных времен и народов по странной прихоти чередуются с батареями полных собраний советских классиков, поэтические малоформатные сборники соседствуют с толстыми фолиантами по искусству, а, например, какой-нибудь «Декамерон» может благодушно полеживать на катаевском «Цветике-семицветике». Такая вакханалия закономерно предполагает небольшую ритуальную беседу перед покупкой. «Спрашивайте, что надо», флегматично роняют старики и всякий раз меня удивляет, как быстро они извлекают требуемую книгу из своих вроде бы бессистемных завалов. Постоянные клиенты знают их давно: один – маленький, круглый, в старомодных очках, словоохотливый и услужливый. Второй, сидящий неподалеку как-то неловко, боком к посетителям – полная противоположность первому: крупный, молчаливый, с седой бородкой, в черном берете с торчащим ностальгическим червячком на макушке. Про себя я так и назвал его когда-то – «Берет». Я привык говорить с ним коротко и осторожно, ибо Берет имеет редкую для нынешней торговли особенность – отвечать грубо, вызывающе и почему-то презрительно. Неточный вопрос, ошибочное название книги или даже ударение в фамилии писателя вызывает у него ироничный и высокомерный взгляд, часто сопровождаемый ядовитым комментарием. До сих пор не могу привыкнуть к этой жесткой особенности, по-журналистски пытаясь расположить к себе доброго на вид старика. И всякий раз слегка расстраиваюсь от такой его несправедливой и надменной манеры. Но именно у него почти всегда находится нужная книга.
В тот день, сухо поздоровавшись, я купил у него томик Замятина и на минуту задержался, скользя взглядом по склонам и распадкам книжных Гималаев. День был рабочий, редкие посетители задерживались лишь у прилавков с технической и учебной литературой. И в этой рутинной, почти библиотечной тишине я вдруг услышал один загадочный разговор.
— У вас есть воспоминания Ариадны Цветаевой? – послышалось от соседнего прилавка.
— Увы, нет, — ласково отозвался продавец в старомодных очках.
— А где можно спросить?
— А вот рядом поспрашивайте…
— Эфрон, — вдруг звучно и веско произнес мой Берет, глядя в пространство. – Ее фамилия была – Эфрон.
— Да это мы знаем, — торопливо заговорил покупатель, тоже весьма престарелого вида, — но как дочь она все же была Цветаева. Это я сказал, чтобы понятней…
— Эфрон, — упрямо повторил Берет. – Тут, вообще-то, понятливые работают. Свои мемуары Ариадна писала как дочь Эфрона.
Опираясь на палку, к нам тут же приблизился старик без особых, как пишут в полицейских протоколах, примет. Обычный такой дедушка, лет восьмидесяти – морщинистый, лысый, с большими мешками под маленькими бесцветными глазками, одетый в серый и бесформенный от старости пуховик.
— Так есть Ариадна или нет? – нетерпеливо спросил Пуховик.
— Нет. Возьмите Анастасию Цветаеву, — отрывисто сказал Берет. Пуховик недовольно сморщился.
— Нет, эту не надо. Говорят, там много вранья.
— Кто это говорит?
— Быков говорит.
— Нашли, кого слушать, — фыркнул Берет. Пуховик напрягся.
— Ну, а что? У Быкова, между прочим, увлекательные лекции. Много фактуры малоизвестной.
— «Малоизвестной»… Это кому как. Гаспарова почитайте. Тименчика. Или там… Саакянц. Вот это – специалисты.
Старики замолчали. Пуховик деланно стал рассматривать корешки книг, Берет уткнулся в разложенный на коленях огромный том. Тишина с каждой секундой становилась все более вязкой и гнетущей. Мне показалось, что сейчас диалог обязательно возобновится. И я не ошибся.
— До чего ж ты колючий человек, Таганский, — тихо, покачивая головой, сказал Пуховик. – Слова от тебя доброго не услышишь.
— Так вам что нужно? Книги или добрые слова? – пробормотал Берет, глядя в сторону.
— А повежливее нельзя? – Пуховик нагнул голову, словно бы захотел боднуть собеседника. — Люди тебе, между прочим, деньги несут. Чего ты тут расселся тогда, понимаешь… Нагибина роман есть последний?
— Название…
— «Дафнис и Хлоя». Это его последний роман. Странно, что не знаешь.
— Такого романа у Юрия Марковича Нагибина нет.
— Здрассьте – «нет». Ничего у него нет. Говорят тебе – лучший роман.
— Опять Быков говорит? Повторяю, такого романа у Нагибина нет.
— Слушай, Таганский. Если ты его не читал, то это не значит, что его не существует в природе. Как, понимаешь, объективной реальности.
— У Нагибина есть роман «Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя».
— А, ну давай-давай, поучи еще… Так есть-нет?
— Две тысячи.
— Ты что, охренел?
— Найдите дешевле.
— Ну, ты даешь…
Снова повисла напряженная пауза. Берет раздраженно зашелестел страницами своего фолианта, Пуховик извлек скомканный носовой платок, звучно высморкался. На меня оба старика не обращали ни малейшего внимания, всецело поглощенные какой-то непонятной мне внутренней борьбой. Между тем, говорили они негромко, скучно, препираясь привычно и обыденно, как многолетние соседи по коммуналке.
— А вот из того же периода, — снова заговорил Пуховик, — что вообще можешь предложить? Шестидесятники предпочтительнее… Может, что раньше…
— Варлам Шаламов, — четко, с вызовом, ответил Берет.
— Это который свихнулся под конец? Зеленкой в глаза себе капал? Вместо альбуцида?
— Довели его. Вот такие, как вы, и довели. Вот он и капал.
— Ладно, довели. Время такое было. «Довели…» А из поэзии?
— Гумилев, Николай Степанович.
— Нашел шестидесятника. Его еще в двадцать первом шлепнули. На Бернгардовке, у меня там дача.
— Тогда Мандельштам, Осип Эмильевич.
— Ты глухой, что ли, дядя? Что ты мне все зеков каких-то суешь?
— Могу предложить Клюева, Николая Алексеевича. Есть еще Заболоцкий. Даже Владимир Киршон есть. Весьма верноподданный, из ваших. Рекомендую.
— Это который с ясенем разговаривал? Не требуется. Психов – не предлагать.
— Возьмите Хармса. Собрание сочинений в одном томе. Новье.
— Мыло и мочало – начинай сначала. Да ведь он дерьмом кидался, когда его брать пришли. Люди под Волховом, под Тихвином насмерть стояли, а он ходил по Невскому и орал, что немцы-де наведут порядок, что дураки, мол, мы – с немцами воевать… Ты кого мне все предлагаешь, Таганский? Зеков, понимаешь, предателей и психов. Нормальные-то есть у тебя?
— Вавилов, Николай Иванович. Великий русский генетик. Серия ЖЗЛ. Весьма познавательно.
— Может, ты мне еще Лысенко Трофима Денисовича предложишь? Таганский, очнись! Ты в каком веке живешь? Все прошло давно, все уже просто история, колючий ты человек! Зарылся тут в книжках своих и бухтит, как крот слепой. Ну, вот чего ты все выёживаешься?
Берет молчал, жевал губы и все так же безучастно смотрел в пространство. Неожиданно к нам подбежала девочка лет пяти с цветастой коробкой в руке. «Деда, — запищала она, ухватив Пуховика за рукав, «смотли, какую мне иглу купили! Это такая супел-блодилка! Десять игл в одной! Деда! Ну посли уже, мама зовет!»
— Есть Бабель. Табидзе Тициан. Флоренский, — монотонно твердил Берет, глядя перед собой. – Ахматова. Зощенко. Бродский…
— Ладно, некогда мне тут с тобой, — недовольно сказал Пуховик и впервые, почему-то осторожно, посмотрел на меня. Я сделал вид, что ничего не слышал и отвернулся. «Идем, идем, сейчас идем, Танюша», — сказал Пуховик девочке и взял ее за руку.
— Ну, прощай, что ли, диссидент фигов? – отнесся он к букинисту.
— Бог простит, — пробормотал Берет и снова склонился над фолиантом. Когда Пуховик и девочка ушли, старик тяжело поднялся и тоже побрел к выходу. «Покурю», бросил он, проходя, соседу в старомодных очках, «посторожи тут пока». Тот понимающе кивнул.
— А что это у вас тут такое было? – деликатно кашлянув, спросил я его.
— А, — махнул рукой сосед, — Санта-Барбара тут была. Который год одно и то же. Достали уже всех, старичье дурное… Уже песок сыпется, а все успокоиться не могут. Особенно Пуховик этот. Он, видите ли, бывший следователь. Появляется тут, как тень отца Гамлета. И давай приставать: найди мне, мол, то-то и то-то. А сосед мой ему, вместо ответа, все убиенных предлагает. Типа, репрессированных. Главное, без комментариев. Не спорит никогда, не дискутирует, просто фамилии называет. И вот бубнят оба и бубнят. Часами так могут бубнить, на одной ноте.
— Но должна же быть причина…
— А причина в том, что упек этот следак нашего Таганского когда-то в лагеря. Еще в шестидесятые. Аж на четыре года.
— Как, то есть, упек? За что?
— У него приятель был, самиздатчик. Тоже книголюб. Прихватили его за распространение антисоветской литературы. А Таганскому предложили пойти в свидетели. Он, естественно, гордо отказался. Сделали и у него тогда обыск. И нашли зарубежные издания на русском языке. Ничего там такого запрещенного не было – Волошин, Цветаева, еще кто-то. Просто все это у нас тогда не издавалось. В результате сели оба. Спрашивается, чего кому доказали? А теперь уже и вовсе глупо получается: вечность прошла, строй сменился, цензуры нет никакой… Все вообще другое кругом. А эти двое все бубнят. … А вас, молодой человек, что-то конкретное интересует? У меня вот тут большой выбор…

2018, январь.

Опубликовано в рубрике  

Ответить