Чиновникам Петербурга посвящаю.

Я вам песню спою про судьбу… не свою.
Разве можно в России жить плохо?
Я не знаю, друзья, что за век был тогда,
Что за строй и какая эпоха…

Мой герой позабыт среди каменных плит,
Над которыми властно лишь время…
Был он ревностный муж государевых служб —
Брат-чиновник, крапивное семя!

В Петербурге, в Подъяческой улице,
Где в колодцах-дворах ничего не менялось сто лет,
Где трущобы и пьянь, где чухонские липы сутулятся
Появился чиновник на свет.

Петербург… не заметил события
В перезвоне мирской суеты.
Лишь за стенкою славил души православной прибытие
Заунывный романс нищеты.

Среди важных бумаг был он, как на коне,
В двадцать лет — без ошибок и сбоев.
Он приемы, конечно, усвоил вполне
Подковерного ближнего боя.

Он проник циркуляра глубинную суть,
Безупречно топтал свой единственный путь…
И вот как-то средь ночи, в похмелье глухом
Был вопрос правомочен: «А что же потом?»

В Петербурге, в Подъяческой улице,
На чиновничьей свадьбе был дом перевернут вверх дном.
А невеста казалась вначале хорошенькой умницей,
Он представить не мог, что с ней станет потом.

Петербург… не заметил события
В перезвоне мирской суеты…
Только вместо фанфар Мендельсона звучал победительно
Заунывный романс нищеты.

К сорока думал он: «Что случилось со мной?
Да на что же потратил я годы?
Кто, медалькой звеня, окружает меня?
Записные шуты и уроды!

Я — пожизненно их грошевой арестант,
Хоть имел, безусловно, высокий талант!
А теперь — никогда! никогда! никогда!!!
Не верну свою жизнь, что пройдет без следа…»

В Петербурге, в Подъяческой улице,
Срок последний однажды настал.
Во гробу, словно в ракушке устрица,
Безупречный чиновник лежал.

Петербург… не заметил события
В перезвоне мирской суеты…
Виц-мундиры. Вдова. Челобития.
Заунывный романс нищеты.